Он стоял у алтаря — лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.
— Кто это? — Голос дрожал — не от страха, а от ярости. — Какого чёрта происходит?
Он сделал шаг вперёд — один, неуверенный — но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.
Янтарь вспыхнул — холодно, беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.
— Не приближайся смертный, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор. — Пока я не оторвал тебе голову.
Его свободная рука легла на мою талию — сжала, притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись — его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.
— Только ты. — Слова срывались на хрип. — Только твой запах. Только твоё лицо. Только твоё тело.
Тишина в зале была абсолютной.
Никто не дышал.
Никто не шевелился.
Все просто СМОТРЕЛИ — с открытыми ртами, с вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.
— Стоит мне ПОДУМАТЬ о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже, к бедру, пальцы впились в ткань юбки, сжимая так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне ВСПОМНИТЬ твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...
Его бёдра толкнулись вперёд — один короткий, жёсткий толчок — и я почувствовала его твёрдость сквозь юбку, горячую и пульсирующую, метку, которая вспыхнула так ярко, что свет пробился сквозь ткань.
— ...и я твердею до боли. До АГОНИИ.
Его лоб прижался к моему — горячий, влажный от пота.
— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза, как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас — неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить — и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку САМА.
Глава 4
Сердце билось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди.
Дыхание сбилось, застряло где-то между горлом и лёгкими.
Жар внизу живота превратился в ПЛАМЯ — всепоглощающее, жгучее, такое сильное, что я сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но его тело не давало этого сделать.
Что со мной происходит?
Я смотрела в янтарные глаза, в золото с огнём, в зрачки, пожравшие цвет, и видела в них то, что не могла назвать, но чувствовала всем телом.
Одержимость.
Голод.
ЖАЖДУ.
И отчаяние.
И тогда его рука скользнула вверх — медленно, нарочито, по боку, по рёбрам, огибая грудь к плечу, к шее. Пальцы обхватили мой подбородок, развернули лицо к нему.
И он поцеловал меня ЖЁСТКО, требовательно, абсолютно.
Горячие, безжалостные и голодные губы накрыли мои. Я вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и сталь мышц. Он прижал меня крепче, рука скользнула в волосы, сжала у основания черепа, заставляя запрокинуть голову, подставить горло.
Я застонала — тихо, беспомощно — и его губы усмехнулись против моих.
А потом язык ворвался в мой рот.
Горячий, настойчивый, требующий.
Он скользнул по нёбу, обвился вокруг моего языка — сражаясь, завоёвывая, не оставляя выбора. Вкус дыма и мёда взорвался на языке — пряный, сладкий, одурманивающий. Я попыталась вновь отстраниться, но его рука в моих волосах дёрнула — больно, жёстко — и я задохнулась, открылась шире.
Он углубил поцелуй — так, что мир закружился, так, что колени подогнулись.
Руки сами потянулись к его плечам — вцепились, сжали, ногти впились в горячую кожу, оставляя полумесяцы.
О боже…. О святые небеса.
И тогда невидимая струна в груди РВАНУЛАСЬ.
Как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения.
ВСПЫХНУЛА ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки.
ПРОЖГЛА рёбра, сердце, лёгкие.
Я вскрикнула в его рот, от боли, от экстаза, от ужаса осознания, и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте.
Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его.
Впилась, срослась навсегда.
Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки — образы, не мои и не его, наши:
Я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями.