Пауза, и губы изогнулись в хищной усмешке.
— Ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. Просто боишься признать.
Мир остановился.
Я смотрела в его глаза — янтарные, дикие, горящие — и не могла дышать.
Его рука скользнула ниже — от шеи к ключице — пальцы прошлись по выступающей кости медленно, изучающе, словно он запоминал карту моего тела.
Кожа горела под его прикосновением, и каждая клетка кричала: Да. Ближе. Больше.
— Нет, — прошептала я, и голос дрожал жалко. — Не смей...
Рука скользнула ещё ниже — к краю декольте — пальцы зацепились за тонкую ткань шёлкового платья, потянули вниз, обнажая ещё дюйм кожи.
Жар его ладони проникал сквозь шёлк, обжигал, оставлял след, который не исчезнет никогда.
— Ты уже хочешь меня, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись моего уха. — Ты хотела с той ночи в Самайн. Ты просто боишься признать, что часть тебя хочет остаться. Хочет меня. Хочет... это.
Дыхание перехватило.
Его рука скользнула вниз — от декольте к талии, медленно, нарочито медленно, обрисовывая каждый изгиб. Рёбра. Впадину живота. Изгиб бедра.
Пальцы легли на бедро, сжали — не больно, но властно, собственнически. И скользнули под платье.
Мир взорвался ощущениями.
Горячая ладонь легла на мою обнажённую кожу — прямо на бедро, без барьера ткани — и от прикосновения по телу прошёл разряд, заставивший каждый нерв вспыхнуть.
Контакт. Кожа к коже. Его прикосновение.
Я замерла — не от страха.
От шока. От того, насколько правильно это ощущалось, как бы я ни хотела обратного.
Его ладонь была широкой, горячей, почти обжигающе горячей. Большой палец лёг на внутреннюю сторону бедра — там, где кожа самая нежная, самая чувствительная — и я почувствовала, как он медленно, нарочито провёл по ней вверх.
Не дальше.
Просто остановился там — на границе, на грани, обещая, угрожая, дразня.
Собственник. Он касается меня, как будто имеет полное право. Как будто моё тело ему принадлежит.
И худшая, самая постыдная правда заключалась в том, что часть меня — та тёмная, голодная часть — считала, что он имеет право.
Потому что в Самайн он был внутри меня.
Потому что моё тело помнило каждое его прикосновение, каждый толчок, каждый стон.
Потому что где-то на клеточном, инстинктивном уровне моя сущность лианан ши признала его своим.
И это было неправильно. Это было извращение. Но это было.
— Нет, — прошептала я слабо и жалко.
Рован наклонился ближе — губы скользнули по моей щеке, оставляя горящий след, спустились ниже, к уху.
— Ты помнишь, — прошептал он хрипло, и каждое слово было как прикосновение. — Ты помнишь ту ночь. Как я трогал тебя. Как мои руки скользили по твоему телу. Как мои губы целовали тебя.
Рука на бедре сжалась, и я почувствовала, как ногти слегка впились в нежную кожу.
— Как ты кричала моё имя. Снова. И снова. Пока не охрипла.
Губы коснулись моей шеи — не поцелуй, просто прикосновение, но от него по телу прошла искра.
— Как ты умоляла меня не останавливаться. Умоляла быть жёстче. Глубже. Быстрее.
Я закрыла глаза, пытаясь не вспоминать, но память была безжалостна.
Вспыхивала образами, ощущениями, звуками.
Его руки на моей коже. Его губы на моей шее. Его тело, прижимающее меня к стене. Его голос, хриплый от желания, шепчущий непристойности на древнем языке.
— Как ты кончала, — продолжал он безжалостно, и голос стал ещё ниже, темнее. — Кончала так сильно, сжимаясь вокруг меня так туго, что я едва мог двигаться. Крича так громко, что слышал весь двор.
Ладонь на моём бедре скользнула выше — к самой границе.
— Я помню, как ты ощущалась. Горячая. Влажная. Моя.
И пальцы скользнули дальше — туда, где я уже была предательски влажной для него.
И что-то во мне взорвалось.
Не от желания.
От ярости. Страха. Паники. Инстинкта выживания.
Нет. НЕТ. Я НЕ ВЕЩЬ. НЕ СОБСТВЕННОСТЬ.
Магия рванулась наружу — древняя, первобытная, защитная.
Волна чистой силы вырвалась из моей груди, ударила его с мощью тарана.
Рован отлетел назад — оторвался от меня, пролетел несколько футов и рухнул на пол с глухим ударом, который заставил книги на ближайших полках задрожать.