Слишком много. Двое одновременно. Слишком быстро.
Но я не могла остановиться. Ещё. Давай. Сломай его волю.
Его магия вспыхнула последний раз — отчаянной, яростной вспышкой, как последний всплеск умирающей звезды. А потом рухнула.
Его зрачки расширились — резко, как лопнувшая плотина — поглотив карие глаза полностью.
Тело обмякло в моей хватке, но не упало.
Замерло — напряжённое, ожидающее, послушное.
Я отпустила его шею, и он медленно обернулся ко мне.
Посмотрел.
И в его взгляде была та же жажда, что у блондина — голодная, тёмная, почти благоговейная, словно я была богиней, спустившейся с небес, а он — преданным служителем, готовым исполнить любую прихоть.
Его рука поднялась — медленно, осторожно, словно он боялся спугнуть меня — и потянулась к моей.
Пальцы коснулись тыльной стороны моей ладони — нежно, почти невесомо, с такой осторожностью, словно я была из хрупкого стекла.
И он начал склоняться, явно намереваясь поцеловать мою руку, как рыцарь из старинных легенд целует руку своей дамы.
Нет. Боже, нет. Это неправильно. Это извращение.
— Остановись, — прошипела я, и магия между нами вибрировала от силы приказа. — Отойди. Не трогай меня.
Он замер на полпути.
Губы были в дюйме от моей кожи — я чувствовала тепло его дыхания, видела, как дрожат его ресницы.
Пальцы задрожали на моей руке — не отпуская, но и не сжимая, застыв в этом странном подвешенном состоянии.
Борьба между желанием и моим приказом была мучительной — я видела это на его лице, чувствовала через связь между нами.
Потом — медленно, с видимым, почти физическим усилием — он отпустил мою руку и отступил на шаг.
Но взгляд не изменился.
Оба стражника стояли передо мной — неподвижные, послушные, с расширенными зрачками и дыханием, которое было слишком частым, слишком тяжёлым для мужчин, просто выполняющих приказ.
Они смотрели на меня так, как голодные волки смотрят на добычу. Или как преданные рабы смотрят на безжалостную госпожу.
И худшая часть — худшая, самая постыдная — заключалась в том, что часть меня отзывалась на эти взгляды.
Что-то тёмное и голодное, жившее под моей кожей, мурлыкало от удовольствия, тянулось к этой власти, к этому обожанию, хотело больше.
Хотело, чтобы они коснулись меня. Поцеловали. Легли передо мной на колени и умоляли о разрешении служить, угождать, боготворить.
Я почувствовала, как между бёдер стало влажно — предательски, постыдно — и жар вспыхнул на щеках.
Это заводит меня. Боже, это реально меня заводит.
Я подчинила волю двух мужчин, превратила их в одержимых марионеток, а моё тело реагирует, как будто это лучший секс в моей жизни.
Что со мной не так? Какой извращённой тварью меня сделала эта магия?
Я отступила от них — резко, инстинктивно — и ноги подкосились.
Схватилась за край стола, удерживая равновесие. Мир плыл по краям, расфокусировался.
Дыхание рваное, тяжёлое, как после марафона. И где-то глубоко внутри — в том месте, откуда исходила магия — что-то царапалось, требовало.
Энергию. Жизнь. Восполнение того, что я потратила на подчинение двух сильных воинов.
Оно билось под рёбрами, как голодный зверь в клетке, требуя кормёжки.
Цена. Магия всегда имеет цену. И я только начала платить.
Я сжала зубы, заставляя себя выпрямиться, игнорируя головокружение и тошноту, поднимающуюся волнами.
Потом. Разберёшься потом. Сейчас надо двигаться.
Надела перчатки обратно — руки дрожали так сильно, что я едва смогла натянуть кожу на пальцы.
Посмотрела на стражников.
Они всё ещё стояли неподвижно — ожидая команд, готовые служить, с тем же голодным, обожающим взглядом.
Инструменты. Просто инструменты. Не думай о том, что они чувствуют.
— Закройте дверь, — приказала я, делая голос ровным, властным, деловым — таким, каким отдавала распоряжения подчинённым в офисе.
Блондин послушно развернулся, но в его движениях была медлительность, тяжесть, словно каждый шаг от меня, каждый дюйм дистанции причиняли ему физическую боль.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
— Вы будете сопровождать меня, — продолжила я, делая голос твёрже и холоднее. — Как обычно. Как положено охране. Вы ничего не помните о том, что произошло здесь. Понятно?
— Да, миледи, — ответили оба одновременно, и их голоса были хриплыми, полными сдерживаемого желания.