Их свет стал ярче, агрессивнее.
— И что вы собираетесь делать? — спросила я, пытаясь скрыть тревогу.
— Помочь тебе передумать, — засмеялись они. — Показать, насколько ты нуждаешься в нашей защите.
И тут они взвыли.
Не пропели, не засмеялись — взвыли, как сирены, пронзительно и жутко. Звук ударил в уши, в виски, в самую глубину черепа.
Кобыла шарахнулась в сторону.
Я едва удержалась в седле — схватилась за гриву, пальцы вцепились в тёплую шерсть, колени сжали бока лошади — и только тогда почувствовала это.
Земля под нами двигалась.
Не тряслась, не дрожала — именно двигалась, как живая, медленно и целенаправленно. Твёрдая почва под копытами становилась мягче с каждой секундой — как масло на огне, как снег в оттепель — и кобыла начала оседать, передние ноги уходили в землю по щиколотку, по колено.
Нет.
Холодная жижа добралась до моих ног — сквозь ткань, мгновенно, как ледяные пальцы. Я дёрнула поводья, пытаясь заставить лошадь двигаться, выбраться — но каждое движение только загоняло нас глубже. Трясина засасывала методично, без спешки, с терпением чего-то очень древнего, что никогда никуда не торопилось.
Боги. Боги, они это сделали. Вот так просто — взяли и….
Паника поднялась снизу, из живота — острая, животная, совсем не похожая на тот контролируемый страх, с которым я умела работать. Это был другой страх. Первобытный. Тот, что отключает мозг и оставляет только одно желание — вырваться, вырваться, вырваться любой ценой.
Запах тины и гнили забил лёгкие. Я попыталась вдохнуть глубоко — и не смогла, грудь сжало, словно обручем.
Огоньки кружили над головой.
Их смех был как осколки стекла — весёлый, жестокий, абсолютно равнодушный к тому, что происходит внизу. Они смотрели на меня так, как смотрят на интересный опыт. На эксперимент.
Они собираются утопить меня в болоте.
Мысль была ясной и холодной, как мягкая грязь, поднявшаяся уже до колен.
Просто утопить. За то, что я отказалась играть по их правилам.
Кобыла заржала — пронзительно, отчаянно — и попыталась рвануть вперёд. Передние ноги выдрались из трясины с мерзким чавкающим звуком, она сделала два шага — и осела снова, ещё глубже.
Грязь добралась до моих бёдер.
Думай. Думай, Мейв, думай.
Я заставила себя не смотреть вниз, не смотреть на чёрную воду озера в нескольких метрах, на руки мертвецов, которые качались в своём вечном молчании. Заставила себя дышать — медленно, через нос, игнорируя вонь.
Они хотят сделки. Они хотят, чтобы я испугалась достаточно, чтобы попросить о помощи. Попросить — значит быть в долгу. Быть в долгу у огоньков — это хуже, чем утонуть в болоте.
Но есть ещё кое-что.
Озеро.
Я медленно повернула голову к чёрной воде. Руки мертвецов. Тысячи историй о тех, кто пришёл сюда с желаниями. Кто-то из них тоже оказывался в ловушке — загнанный в угол, без выбора, с водой по горло.
И они отдавали. Платили. Душами, памятью, годами жизни.
А что если — не просить? Не торговаться? Просто... дать?
Тётя говорила об этом однажды, вскользь, почти случайно — за чаем, пока листья падали за окном. «Самое опасное, что можно сделать в мире фейри, Мейв — это дать что-то от чистого сердца. Потому что тогда они обязаны ответить тем же. А фейри ненавидят быть обязанными».
Я тогда не поняла. Не придала значения.
Сейчас грязь доходила до пояса.
Рука нашла кинжал раньше, чем голова успела принять решение.
— Что ты делаешь, дурочка? — завизжали огоньки, и в их голосах я услышала панику.
Они почувствовали, что что-то идёт не так. Что их небольшой спектакль летит к чертям.
Отлично. Пусть горят в аду.
Я перекинула все волосы через плечо — длинные, тяжёлые, доходящие до талии. Зажала их в кулак как можно плотнее. Руки тряслись, когда я поднесла кинжал к основанию шеи.
Волосы.
Единственное, что связывало меня с ней.
Я не помнила маминого лица — мне было всего пять, когда она умерла. Не помнила её голоса, её улыбки. Но когда я расчёсывалась по вечерам, в груди что-то болезненно сжималось. Фантомные прикосновения — тёплые пальцы, которые гладили мои волосы, заплетали их в косички.
«Такие красивые, солнышко. Такие мягкие...»
Не слова — ощущение. Воспоминание на уровне тела, глубже сознания. Единственное, что у меня осталось от неё — эти тёмные волосы, которые она так любила.
И теперь я собиралась отрезать их.