— Ну что ж, — произнесла я, и голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Давно хотела попробовать каре.
И начала пилить.
Лезвие было не слишком острым, волосы сопротивлялись, и мне пришлось пилить снова и снова. Каждое движение отзывалось болью в груди — не физической, но какой-то глубинной, первобытной. Будто я отрезала часть своей души. Звук был влажным, противным — как разрывание шёлка.
Фантомные пальцы погладили мои волосы в последний раз.
Прядь наконец оборвалась, тяжело упала на ладонь. Я смотрела на неё, чувствуя, как слёзы жгут глаза.
Тёмная, длинная, мягкая. Всё, что у меня было от неё.
И теперь у меня не было ничего.
— Это тебе, — сказала я, глядя на чёрную воду, голос дрожал, хотя я пыталась говорить твёрдо. — Не прошу ничего. Не требую. Просто... дар.
Пальцы разжались, и волосы медленно упали в озеро, оставляя на поверхности лишь лёгкие круги, которые расходились, как рябь от брошенного в воду сердца.
Мир остановился.
Даже воздух перестал двигаться. Огоньки замерли, как застывшие капли света. Моё сердце билось так громко, что казалось, оно сейчас взорвёт грудную клетку.
А потом озеро проснулось.
Вода вздрогнула, словно по ней прошла судорога. Руки мертвецов застыли, сжимая свои проклятые сокровища. И из глубины поднялось присутствие — древнее, могущественное, смертельно опасное.
Сначала только силуэт в воде — размытый, как сон на грани пробуждения. Потом лицо прояснилось, и дыхание перехватило.
Девушка.
Нет, не девушка — что-то намного более старое и жуткое, одетое в обманчиво юное тело. Волосы цвета тины колыхались вокруг лица, словно она была под водой. Кожа мертвенно-бледная, отливающая перламутром. А губы...
Губы были синими, как у утопленника.
Но глаза.
Боже мой, эти глаза.
Глубокие, как само озеро, цвета штормового неба. В них читались сотни лет одиночества, тысячи историй о тех, кто приходил сюда умирать за свои желания. Древняя печаль, такая сильная, что от неё сжалось сердце.
И красота. Жестокая, нечеловеческая красота, от которой хотелось плакать.
Дар, — прозвучал её голос прямо в моей голове, мягкий, как шёлк, и холодный, как лёд. — Без просьбы? Без требования?
Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту.
— Да. Просто дар.
Как странно, — в голосе было детское удивление, и от этого стало ещё страшнее. — Давно... так давно никто не дарил просто так.
Её рука поднялась из воды — длинная, изящная, с перепонками между пальцев. Когда она коснулась моих волос в воде, прядь начала медленно исчезать, растворяясь в черноте.
И тут её глаза расширились.
О, — выдохнула она, и в голосе появилось что-то новое. Жадность. — О, какая боль. Какая сладкая, чистая боль.
Я почувствовала, как она копается в моих воспоминаниях, находит те фрагменты тепла, что связаны с волосами. Мамины руки. Её любовь.
Ты отдала последнее, что связывало тебя с ней, — прошептала водяная дева, и голос её стал почти пьяным от наслаждения. — Добровольно порвала единственную нить к тому, что любила больше себя. Какой... изысканный дар.
Холод пробежал по спине. Она питалась не просто волосами — она питалась болью потери.
— Так изысканно и вкусно... редко встретишь, — произнесла дева тихо.
— Я рада, что тебе понравилось, — ответила я ровно.
Интересно, — прозвучал её голос в моей голове, задумчиво. — Столетия, тысячелетия... все приходят с просьбами. «Дай мне силу». «Дай мне любовь». «Дай мне власть».
Кобыла тем временем продолжала медленно уходить в трясину. Грязь поползла выше, холодная и липкая.
И вдруг... дар. Просто дар. Без требований.
Водяная дева наклонила голову, изучая меня с интересом ребёнка, нашедшего новую игрушку.
— Это создаёт... обязательство, — произнесла она медленно, и в голосе прозвучала неохота. — Старый закон. Если кто-то дарит от чистого сердца, не требуя ничего взамен... я должна ответить тем же.
Огоньки завизжали в воздухе, их свет стал злым и красноватым.
— Нет! Это нечестно! Она обманула! Она...
— Молчать, — рявкнула дева, и её голос прокатился по озеру волнами. — Вы привели её сюда за обещание пиршества. За возможность посмотреть на чужую боль. А получили урок.
Огоньки сникли, съёжившись до размера искорок.
Дева снова посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Умно, — призналась она. — Очень умно для смертной. Старые законы редко помнят даже фейри.