Рык пришёл тихий.
Не громкий — именно это было страшнее всего. Не вспышка ярости, не угроза. Что-то низкое, утробное, идущее из самой глубины огромной груди — вибрация, которую я чувствовала кожей, костями, зубами. Одно слово на языке, где не было слов:
Не смей.
Рука застыла в воздухе.
Палец с кровью висел в дюйме от камня.
Камень светился тускло. Ждал.
Портал мерцал у меня за спиной — я чувствовала его тепло на затылке, его притяжение, почти физическое, почти живое. Дом. Свобода. Один шаг.
Зверь не двигался. Я не двигалась.
Мы смотрели друг на друга — человек и чудовище — и единственный звук на поляне был мой собственный страх, слишком громкий в абсолютной тишине Старого леса.
Я потянулась к камню — медленно, без резких движений, как тянутся к чему-то опасному, надеясь, что оно не заметит.
Зверь заметил.
Рык усилился — не намного, но достаточно. Уши прижались ещё плотнее. Верхняя губа дёрнулась, обнажая клык — один, только один, как последнее предупреждение перед тем, что будет дальше.
Янтарные глаза не отрывались от моих.
Последний раз говорю.
Я нагнулась — резко, одним движением — и прижала окровавленный палец к центральной руне.
Камень взорвался серебром.
Свет хлынул по рунам как живой, как кровь по венам, серебряный огонь побежал от камня вверх по стволам арки, по переплетённым ветвям, до самой верхушки. Дубы разом вздрогнули и их листья одновременно сорвались, золотым вихрем поднялись вверх и замерли в воздухе, как будто само время запнулось на вдохе.
Завеса портала вспыхнула — ослепительная, невыносимо белая, и сквозь неё пробивался запах — дождь, мокрая трава, ирландская земля, дом.
Зверь взревел.
Настоящий рёв — древний и нечеловеческий, рождённый где-то глубже горла, глубже тела, из самого нутра чего-то огромного и ярого. Он ударил в грудь как физическая волна — я покачнулась, хватая воздух ртом. Земля под ногами дрогнула. Листья, что зависли в воздухе, разлетелись в стороны от этого звука, как от взрыва. Древние дубы скрипнули, наклонились, будто кланялись чему-то старше себя.
И зверь прыгнул.
Я увидела это краем глаза — огромное медношёрстное тело взвилось в воздух, заслонив половину неба, лапы вытянулись вперёд, янтарные глаза зафиксировались на мне с той абсолютной, нечеловеческой точностью хищника, который никогда не промахивается.
Ужас ударил раньше мысли.
Я нырнула в портал.
Не прыгнула — именно нырнула, всем телом вперёд, бросилась в белое как в воду, зажмурившись, не дыша, не думая — только прочь, прочь, прочь от того, что летело за спиной. Белый свет поглотил меня целиком, холодный и стремительный, запах ирландского дождя ударил в лицо, такой близкий, такой настоящий...
А потом что-то огромное настигло меня в самой сердцевине белого.
Не лапой — всей массой. Горячей, тяжёлой, живой — медношёрстный бок врезался в грудь, мощь удара вырвала воздух из лёгких, скрутила, перевернула, и мы провалились вместе — человек и зверь, сплетённые в один хаотичный клубок, падающие сквозь белое и чёрное и снова белое.
Глава 10
Я упала сквозь белое, и оно треснуло подо мной как зеркало, осыпаясь тысячей осколков, каждый из которых отражал моё лицо — искажённое, кричащее, множащееся до бесконечности. Я падала сквозь этот дождь из собственных отражений, и каждый осколок пел при падении — высоко, пронзительно, как хрусталь, разбивающийся о мрамор.
Гравитация менялась с каждым вдохом.
То тянула вниз — резко, жестко, выворачивая внутренности, — то отпускала, и желудок взлетал к горлу, оставляя привкус желчи на языке. Мышцы не понимали, куда напрягаться — сжимались хаотично, судорогой, отзываясь болью в рёбрах, в спине, в шее.
Из носа потекла кровь. В ушах что-то хрустнуло — тихо, но отчётливо — барабанные перепонки не выдерживали перепадов давления. Звуки стали приглушёнными, ватными, словно я слушала мир через толщу воды.
Кости пели. Высокую, неправильную ноту — на грани трещины.
Потом стекло кончилось, и я проломилась сквозь что-то мягкое.
Облака.
Нет — не облака. Слишком плотные. Слишком тёплые. Как вата, пропитанная чем-то сладким и удушающим — ваниль, карамель, что-то приторное до тошноты. Я барахталась в этой сладкой массе, пытаясь вдохнуть, но она лезла в рот, в нос, забивала горло.
Лёгкие горели.
Паника вспыхнула острее — я захлёбываюсь сахаром, я умру, задохнувшись в десерте — и тут вата прорвалась, выплюнула меня вниз.