Артем сел, отирая рукавом пот с побледневшего лица. Петр раскрыл рот, чтобы поставить вопрос «на голоса», но его перебил Ерунов. Потолкавшись среди людей и пошептавшись с кем надо, Ерунов оправился от первого натиска и обрел всегдашнее ядовитое спокойствие. Оскалив острые зубы, он подошел к столу и умильно заговорил:
— Граждане! Я не против власти. Ясно, что раз власть сменилась там, — он ткнул пальцем в потолок, — то надо и нам менять запряжку. Я ли, он ли, какая разница? Раз по форме так диктуется, то и спорить нельзя. Но я об погромах хочу высказать. Говорят, Бреховка нас хочет громить. А кто твердо об этом знает? Все слухи одни. Пужать людей вредно. Надо выяснить все добром. Пойти, кому мы доверим, и сговориться с людьми. Может, все это и пустяки, а мы народ булгачим, горло дерем, голос свой показываем. — Ерунов недобро глянул на Петра, и в голосе его дрогнула угроза. — Все в милые лезем, народ уговариваем, а пользы для дела нисколько. Такие храпцы, у кого за душой ничего нет, они, конечно, и на погром польстятся, а кто хозяйственный, жизнь до тонкости провидел, у того и взгляд другой. Вот я что предлагаю. А народ расстраивать, пужать — это не дело.
Настроение круто изменилось. Речь Ерунова вызвала сочувствие, слушатели согласно кивали ему головами, и Петр зябко почувствовал, что они за столом сидят без права, что еще одно мгновение — и их с насмешками выгонят. С огромным напряжением он подавил минутную слабость и, стиснув зубы, исподлобья окинул внутренность избы.
— Гражданин Ерунов, прошу замолчать. Я вам слова не давал. Товарищи, значит, по Ерунову выходит, мы врем, пугаем вас? Ерунову оно так и кажется. Ему бояться нечего. Если что случится, у него хватит еще семь раз домом обстроиться. А куда ты, Пелагея, пойдешь, если тебе по шапке дадут и последнее добришко растреплют? А ты, Ион Павлыч, ты, Артем? Ага! Про это и мы говорим. В Бреховке небось тоже такие супчики работают, вроде Ерунова. Им подбить народ, запахать, а этот им навстрячь орудует, хочет, чтоб мы уши развесили. А раз народ примется драться, тогда им время рыбку ловить да народную власть шельмовать. Так или нет?
— Мы! — Ерунов затравленно метнулся к столу. — Мы… это… разве так можно?
Тогда встал Степка и, почти коснувшись еруновского носа концом карандаша, спокойно отрезал:
— Вы успокойтесь, господин хороший. Про вас мы знаем, что вы были околоточным. А таких людей в Москве давно уж рыбу в речке ловить пустили.
— Что, съел, дьявол? — Афонька подскочил к Ерунову и выставил мосластый, с въевшимся в кожу клеем кулак. — Сменяй его, ребята! Чесаться нечего! Ишь какой проповедник нашелся!
Боясь упустить момент, Петр приступил к делу:
— Ну, товарищи, намечайте, кого нам выбрать. Я предлагаю…
Он оглянулся на Артема, но тот стремительно поднялся и протянул вперед руку.
— Мы выбираем не для шуток, я думаю. Не чай пить с волостными начальниками. Нам нужен верховод. Петра Багрова я предлагаю!
И Лиса громко подтвердила:
— Петруху! Это дело! Он нужду знает.
Другие смолчали, только Мак осторожно пробурчал:
— Молод еще…
— Ну, теперь не в годах дело, — Артем весело взялся за карандаш. — Петра Багрова выбираем, кто желает его, подымай!
Руки поднимались медленно, будто каждый из голосовавших присматривался к соседям. Петр, не решаясь поднять глаза вверх, взволнованно повернулся к Митьке:
— Здорово получается-то?
Митька, вытягивая вверх руку, улыбнулся:
— Знамо, здорово! По-настоящему! А ты смотри, дьявол, за тебя тяну…
— Тяни, тяни.
— Обмывать будем…
— Петр Багров считается избранным всеми голосами! — перебил их Степка.
— Ну, комиссар, занимайся делами.
Петр встал, весело оглядел собрание, раскрыл было рот, но в эту минуту в избу ворвался привлекший всеобщее внимание чужой человек.
То был Москалец.
А тем временем Бреховка бурлила, как на пожаре. Около сборной избы кучами сбивались мужики, здесь висла неудержимая брань, кто-то дико орал песни. Селом бежали бабы, ребятишки с собаками, даже столетние старики выползали за порог и глядели из-под руки на свет белый, плохо различая причину несусветной тревоги. Молодые ребята из озорства били под «Дубинушку» тяжелой вагой о кузнечную наковальню. И каждый крик, стук распалял людей, призывая к буйству и озорству.
Наконец из сборной избы хлынул людской поток. Впереди шел Шабай. Потрясая винтовкой, он орал, выворачивая белки очумелых от пьянства глаз: