— Это дело не бабье. — Доня приготовилась встать.
— Как раз и бабье, — ухватил ее за руку Дорофей Васильев. — Теперь и этим делом нельзя брезговать, если резон в ход не идет. — Он затруднительно крякнул, и тонкие раковины его ушей слегка порозовели. — Говорить-то язык не поворачивается, а приходится грешить. Мое дело сторона… ну, Петрушка… тово… от людей не утаишься… Так ты его оболванить, уломать… Ведь он теперь, как кобель ненасытный, на нас воззрится. Повернуть надо. Может, к нам опять? Дьявол уж с ним, кормить будем, что же теперь станешь делать! Приходится терпеть, чем всего дома лишаться…
Доня поднялась с места и долго не сводила со старика остекленевшего взгляда. Дорофей Васильев испуганно выкинул вперед руку:
— Что ты? Баба! В ум войди!
Доня окаменело повернулась и деревянным шагом ушла в горницу. Ей хотелось плюнуть в лицо старику, сломать что-нибудь, поднять крик, но старик был слишком жалок, не стоил такого громкого ответа. Она слышала, как немного спустя Дорофей Васильев жаловался Корнею:
— Поди уломай! Ты горазд больно. С твое-то я не знаю. Да черт, черт несклепистый! Она нам семерым язык вырвет. Разве я не знаю?
Корней, с трудом умеряя голос, бубнил:
— Распутничать только умеют, а когда об деле…
И тонко просвистел шепот Веры:
— Он на нее и глядеть-то не будет. Висла на шею, гонялась, как потерянная. Таким повалющим все так: вытерлась — и без надобности.
— Вы дюже надобны! — рычал Дорофей Васильев на Веру. — Вас самих тряхнуть за хвост… Не хочется мне с вами связываться. Речистые какие! «Объедает, опивает, лошадьми командует». Все бока мне прожиляли. Вот теперь и радуйся, Акулина Ивановна!
А Доня лежала на кровати одетая, будто дожидающаяся назначенного часа для выхода в ночной поход. И не один раз ей хотелось встать, проклясть углы этого дома и уйти отсюда, куда поведут глаза. Но слишком долго жила в этом доме Доня, слишком много отдала она этим ненавистным углам от сокровищ своей молодости, чтоб покинуть их, и уж очень много думала она о независимой богатой жизни, чтобы остаться равнодушной к изъяну в хозяйстве, который наносил ему Петр. Переболевшая горечь женской обиды обернулась в ней в действенное желание предотвратить дальнейшие беды, найти какую-нибудь лазейку из тенет, поставленных некогда дорогим человеком. Доня стала жить двойственной жизнью: днем она с ожесточением наваливалась на работу, убирала с Епихой скотину, ездила в степь за соломой — в последние годы Корней ввел новшество: хлеб молотили на поле и скирды соломы оставляли на месте, — прибиралась в доме, заражая своей деловой неутомимостью Веру.
А в один из вечеров она, не сказавшись никому, прошла к Зызы. После первой неловкой минуты она, деловито положив руку на угол стола, спросила:
— Иван Никандрыч, ты человек прожженный, скажи прямо — можем мы не отдавать хлеб и деньги?
Зызы (он уже начинал терять начальственный облик, опускался в запечных думах о пережитом крушении) испытующе посмотрел Доне в глаза.
— Нет. Не отдадите с-с-сейчас — втрое сдерут. Ошкурят. Раз у власти такие обормоты… Да! — Он метнул на молчавшую Анну Ивановну загоревшийся взгляд. — Да! Обормоты! Ты думаешь, раз твой сын вписался в эту шайку, значит там все хорошие люди? Я тебя и слушать не хочу! — И опять повернулся к Доне, заговорил, солидно одергивая рубаху: — Приходится до времени кориться. До времени! Перейдет все, неправда. Я голову… — голос его опять поднялся до крика, — голову заложу, что эта власть скоро лопнет! Их всех перевешают на поганых осинках!
Доня опустила глаза, ковыряя пальцем крышку стола. И когда Зызы передохнул, она спросила еще:
— А что ты мне посоветуешь? Хочу я свою половину из дома взять. Спокойнее тогда мне будет?
Зызы переглянулся с женой и нерешительно промычал:
— Ясно, что спокойнее. Ты — вдова. С тебя и не спросят много. Правов таких нет. Зя-я-я думаю, что есть резон.
— Как же ты будешь делиться? — вступилась Анна Ивановна, по-бабьи поджав к щеке руку. — А старика-то куда? Неужели Вере? Она его и так за Можай загнала.
Доня поняла, что Анне Ивановне хочется ее выпытать в интересах полноты завтрашней сплетни; она встала и оправила шубу.
— Это видно будет. Может, еще… Ну, спасибо на добром слове.
Она и без того знала, что поступит так, — к Зызы она пошла от одиночества своего, исключительно ради беседы с живыми людьми. И от Зызы Доня шла веселым шагом. Теперь ей опять поверилось в возможность скорой перемены к ней Петра: она введет его в свой дом, где не услышит он ни одного попрека, косой взгляд не помешает ему держаться в ее доме полным хозяином. Эти мысли заиграли в голове огненными зайчиками, переметнулись и согрели сердце. Она вскинула вверх голову. Небо было высоко-высоко, оно ликовало морозным сиянием звезд. Где-то всплеснулся девичий смех, скрипнул под быстрыми ногами мороз. Доня нашла в скупой россыпи огоньков огонек Лисы, и ее до того потянуло заглянуть в это окно, послушать чужие речи, а может быть, выждать Петра и сказать ему… Она решительно свернула на пруд, перебежала впадину и вышла на стежку Лисы. Но, как на грех, огонек в окне вспыхнул и погас. Доне стало стыдно. Она повернулась и поплелась стежкой, не справляясь с ослабевшими ногами, и то и дело погружалась в глубокий снег.