— Помирать, что ли, собрался? Деревянный какой-то стал. Ведь твою землю-то отхватывают, а тебе и горя мало.
Дорофей Васильев трудно повернул голову в ее сторону.
— Землю-то? Теперь о земле говорить не приходится, раз душу вынули. А помереть вовремя кто ж откажется? Может, и помру. — И, чувствуя, что не сейчас бы говорить об этом, он поманил Доню пальцем, уставился глазом в светлое пятнышко ее шеи, выглядывающей из-под платка, сказал: — Сундучок мой возьми от греха. Все тебе и Ваське. Да там, под печкой в бане, в уголку, кирпич вынимается… возьми. Хоронил для дела, для разверта, золотыми десяток тридцать. Тринадцать годов собирал. Тебе. Но только, — голос его дрогнул давно забытой нотой строгости, — только помру я, сохрани ты мою замычку, дом. Жалко бросать дело на полдороге. Корней тебя не стоит. Ваську так нашпигуй. Вот…
Доня бросила на него широко-испытующий взгляд, потупилась и вышла. А он подумал спокойно, без тени злобы: «Вот и порадуется баба. Умру, не надоем, а часть моя не отымется. Всяк свое гадает. Так-то и вся жизнь стоит».
Накануне праздника Доня собралась ехать в село. Весь день она возилась у печки. Пахло горячими пирогами, пареным мясом. Епиха внес в избу желтую, с коричневыми подпалинами свиную тушу, скоблил ножом неподожженную щетину. Всегда любивший хорошо поесть на разговенье, Дорофей Васильев теперь относился безразлично к одуряющим запахам, его злило только долгое скребыханье ножа по свиной туше.
К сумеркам на вымытый пол набросали соломы, у божницы робко затеплилась зеленая лампадка, мертвя белизну немятой скатерти и свежих полотенец, повешенных на божницу. Ах, как памятны эти все минувшие праздники! Даже не самые праздники, а их преддверия, ибо наступление праздника приносило бестолковщину беспрерывного сиденья за столом, пьяные речи, скандалы и скучные подсчеты убытков дому.
Когда Доня собралась ехать с белыми узелками куличей в село, Дорофей Васильев, угадывая ее желание, миролюбиво сказал:
— Поезжай с Васькой. Ему охотно. А я уж подомоседую. И Епиха пусть ко дворам идет. Небось дома сумлеваются.
Скрывая довольство, Доня для прилику отозвалась:
— А то, может, и ты поедешь? Ведь собирался.
— Соберусь, церкви не миную. Там накажи лучше с кем-нибудь Хритишке, чтоб приехала.
— Накажу.
Доня быстро собралась, и скоро в избе водворилась тонкая зеленая тишина, наполняя сердце сладостью давно пережитых чувств и желаний.
Когда вошел в избу человек, Дорофей Васильев подумал, что это все происходит во сне, человек исчезнет в зеленом свете лампадки, за ним появится еще что-нибудь, давно виденное и лишенное всякого интереса. Но человек хлопнул дверью, помолился в угол и чересчур громко для сновидения сказал:
— Аль дома нет никого?
Дорофей Васильев приподнялся на локте и огляделся: у стола стоял Цыган. И в первый раз он по-настоящему обрадовался этому человеку, ибо знал наверное, что сейчас он пришел не за делами, с ним не надо мудрить и лукавить, беседа будет проста и облегчающа.
— Как же дом оставить пустой? — отозвался он. — Я вот он. Это ты, Миколай?
Цыган подошел к двери, и по-кошачьи сверкнули его вглядывающиеся в полутьму глаза. Дорофей Васильев заметил, что Цыган зарос волосом, похудел и поддевка на нем была обтрепана и худа во многих местах. Цыган усмехнулся и протянул руку:
— Дружку почтенье. Лежишь?
— А ты ходишь?
Рука Цыгана была холодна и корява.
— Лежать легче, чем ходить. Но не лежится, и рад бы.
— Забота?
Цыган отсморкнулся на солому и притопнул левой ногой.
— Смерть!.. Ну, ты что же, вылезешь или мне тут пристроиться?
И, не дожидаясь ответа Дорофея Васильева, Цыган принес табуретку, сел, испытав предварительно крепость сиденья, и начал набивать трубку.
Беседа со старым приятелем получилась мирная. Дорофею Васильеву был приятен даже едкий табачный дым, тянувшийся голубой лентой через плечо Цыгана в простор избы. Цыган жевал твердый мундштук и говорил медленно, видимо с наслаждением облегчая какую-то тяжесть, давившую ему на плечи:
— Наше дело теперь — ау! Переводят богатых людей, а вокруг гольтепы много не насшибаешь. Бывало… Друг ты мой! Сколько я на экономиях сшибал! Ведь там не глядят на рубли. Прибавишь на десять лошадей сотню, тебе скажут спасибо да еще и за комиссию наложат в шапку. Аль по мужикам! Ведь кто нуждался в тебе? Настоящий, навроде тебя, у кого лошадно́ десятками, и одна лучше другой. А теперь распыряли по лошади на двор, а у кого больше, у того, гляди, скоро ни одной не оставят. Мрет хорошая жизнь. Так-то. И твое дело… — Цыган плюнул под сапог и выколотил об ноготь трубку. — Твое дело тоже ложе́ц.