19
Новая весна неизменно будила в Лисе смутные чаяния. Всегда, как только дунут теплые ветры, она теряла сон, в ней пробуждалась молодая неуемность к работе, она целыми днями возилась в избе, на дворе, плохо ела и готова была говорить, не закрывая рта.
Так уж сложилось, что весна подчеркивала ее значение в доме заботами о земле, о посевах, о кормах, и эта обязанность думать обо всем, налаживать, распоряжаться и печаловаться — насыщала ее подвижностью, бодрой уверенностью в успехе дела, как-то приравнивала ее к весне, солнцу, к земле, истомившейся родовыми муками…
— Каждая жилочка, девка, играет у меня! — весело похвалялась она Стеше, миролюбиво улыбавшейся деловитой свекрови. — И вот как играет, будто я годов на двадцать помолодела. И туда тянет, и в другое место зовет, — все бы захватила, везде б поспела. Даже иногда поплакать захочется, что у меня не сто глаз и только одна пара ног.
Но эта весна обошла Пелагею веселыми дарами. Первые солнечные дни, таяние снегов, прозрачную синеву мартовских вечеров она встретила без трепета, была молчалива и сторонилась людей. Всю жизнь привыкшая тащить на себе бремя хозяйства, на этот раз Лиса была свободна: всеми делами начал заправлять новый хозяин, Ванька.
Приход Ваньки похож был для нее на возвращение сына с того света. Она ждала его каждую минуту, думала о нем и во сне и наяву, Ванька был последней надеждой на облегчение, на изменение жизни — толкотной, полной забот, дум, непосильных для бабьей головы. Бывали случаи, когда силы иссякали, руки готовы были повиснуть плетьми, но стоило ей вспомнить Ваньку — опять в груди вспыхивала бодрая уверенность в себе, в преходящность неудач, она подбадривала Гришку и Стешу:
— Ну, теперь недолго. Придет Ванятка — свет увидим. Дому голова будет. Навались, ребятушки!
Из плена Ванька принес большой сундук, желтый пузырчатый чемодан и огромную сумку. В последний год пребывания в Германии ему удалось попасть рабочим на богатую ферму. С детства привыкший к каторжной сельской работе, он заслужил полное одобрение хозяина, вошел в доверие и стал почти членом семьи. Из его рассказов можно было понять, что жизнь в тех краях поразила его своей слаженностью, культурой и богатством, и рассказывал он об этом, сожалея о покинутом и презирая смрадную духоту родной избы, разварную на завтрак картошку, непромытые одежды близких людей и варварское несовершенство всей жизни. Но эти несколько хвастливые рассказы сына не радовали материнского сердца Лисы, они казались ей выражением Ванькиной измены дому, родне и вечной судьбе своего народа. Она больше сочувствовала тем пленным солдатам, которые, по рассказам сына, умирали от голода, истощенные непосильной работой и тюремной жизнью в лагерях за колючей проволокой.
— Что ж, так и гибли люди, как скотина несчастная? — спрашивала она Ваньку. — А говоришь, образованная сторона? Неужели сердца не тронулись у этих образованных-то?
Ванька, сбитый с толку ее вопросом, решительно закручивал колечки рыжеватых усов и снисходительно улыбался:
— Ты, мама, чудачка! На войне людей не жалеют. Раз попал в когти, то терпи. Тут и образование ни при чем. Всех не ужалеешь, раз там наших погибли большие тысячи.
Лиса затруднительно мяла губы:
— Знамо, мать — чудачка. А ведь погибли-то тоже люди. Небось жены, дети ждали…
И здорового довольства сына не разделяла всегда отзывчивая Лиса. Она втайне чувствовала, что ей было бы приятнее поплакать над сыном, истомленным тягостью плена, пришедшим в родной дом за утешением от перенесенных лишений. Тогда он был бы ей роднее, ближе.
В день приезда Ванька раскрыл сундук и оделил всех домашних подарками. Гришке он дал поношенный, со смешным позади разрезом пиджак и желтые, с гвоздями в подошвах, ботинки, а матери — большой ситцевый платок и мягкую теплую шерстяную фуфайку.
Получив подарки, Лиса обрадовалась, как ребенок:
— Спасибо, что меня, старуху, не забыл, дитятко. Это мне за мои слезы и заботы. Плохо ли, хороши ли, а детей твоих спокоила, дом не опустила. Теперь мне и на старушечий полоз садиться пора… Вот я и угреюсь в этой кацавейке.
Занятая примеркой фуфайки, Лиса не заметила предостерегающего взгляда Стеши на мужа и уж после обратила внимание на то, что Ванька захлопнул сундук и не стал распаковывать чемодан и мешок, утаившие в своих недрах прочее добро, обилием которого он намеревался похвалиться.
Ванька туго врастал в жизнь семьи, держался гостем, брезгливо подчеркивал убожество родного дома и все реже разговаривал с матерью и братом. Стеша не отходила от него ни на шаг, и в их переглядах, в перешептывании Лиса чувствовала обособленность, неприязнь к себе и Гришке. С приходом мужа Стеша, прежде тихая, податливая, во всем согласная с Лисой, теперь, ревниво охраняя Ваньку от сближения с матерью, часто вступала в споры, вмешивалась в хозяйство, отодвигая Лису на второй план. Слишком хорошо знала Лиса жизнь и слишком долго держала на себе тяжесть заботы о других, чтоб не заметить перемены в Стеше, и эта перемена была горька. Но так уж была создана Лиса, что никому не говорила она о тяготах своей жизни, и чем тяжелее было у нее на сердце, тем бодрее держалась она на людях. На расспросы соседей она щедро рассказывала о семейных радостях, намеками говорила о большом количестве «добра», принесенного в дом сыном, хвалилась фуфайкой: