Потом из двора повалила скотина. Бабы бережно стегали коров свяченой вербочкой, а поп кадил голубеньким дымком и брызгал веником на коровьи хвосты.
Подтолкнутый своим товарищем, Матюха пошел за овцами. Он никак не мог сосредоточиться на своих обязанностях, вертел головой, а рядом мужики грубо шутили:
— Ого, какой кнутина-то! Больше самого пастуха. Ты бы его урезал, чудило. А то упадет концом в овраг и тебя сволочит за собой.
У Матюхи холодело под ложечкой, он боялся поднять от земли глаза, с трудом передвигал одеревеневшие ноги, и кнут в его глазах навсегда потерял цену.
За околицей стало легче. Овечье стадо пошло валами в сторону, а прямо от выгона по полю метались коровы, за ними с разнобойными криками бежали бабы и бессмысленно щелкали кнутами сразу охрипшие пастухи.
Непросохшая земля всасывала ноги, на лапти навертывались неподъемные пласты грязи. Овцы, ошалевшие от простора, шарахались по сторонам, прыгали через канаву. Пастух Филофей ругал Матюху, овец, баб и весь белый свет. Матюха, отупевший от криков, устали и злобы на овец, метался из стороны в сторону, падал и опять бежал.
К вечеру, когда овцы ворвались в околицу, Матюха присел на камне около канавы, ему захотелось плакать, но глаза были сухи, и грудь, казалось, опустела навсегда.
С тех пор годы до точности походили один на другой: зиму Матюха плел лапти, вил веревки, а лето ходил за стадом. Четырнадцати лет он молчком ушел от дяди в свою избу, почувствовал себя хозяином и счел для себя удобным раскланиваться при встречах со стариками.
Он знал, что на селе его считали чудаком, смеются ему вслед, но вместе с тем он с гордостью сознавал, что соперников на должность пастуха у него нет и не будет. Во время наймов пастухов с ним говорили только о ценах. Матюха чувствовал себя героем, говорил требовательно о кормах, о подпасках, мужики глядели на него ласково и нескладно шутили.
— Ты у нас, Мотя, чистый коровий бог. Скотина и та за тебя богу молит. Во ты какой!
— Слово, что ли, какое знаешь, что скотина так тебя любит?
— Прямо рай с тобой. Выгонишь корову и все равно отцу родному во двор поставишь — ни заботы, ни колготы. А бывало, крику сколько, скандалов…
Поля были раскиданные, узкие. Стиснутое хлебами стадо выбивало выжженные пары до пыли. Матюха, глядя на тощих, глухо кашляющих коров, злился на солнце, на мужиков, на самого себя. Он знал все мочажинки, проточные луговины и овраги, сберегал их и в порядке строгой очереди подкармливал на них перед вечерами стадо. На солнечном скате коровы тоскливо оглядывались на него, взревывали и сбивались в кучу. И когда Матюха решительно трогался к очередной лощинке, коровы дружно тянулись за ним, крутили головами и переставали кашлять.
Оторванный от людей, Матюха очеловечивал коров. В каждой из них он находил скрытое сходство с ее хозяевами, ненавидел одних и благоволил к другим. Он называл их по именам хозяев, давал им разные прозвища, которые очередными подпасками передавались на село и укреплялись уже за людьми.
В утренние часы, когда поле расстилает солнцу серебряную росную дорожку и песнь жаворонков чиста и сыпуча, Матюха занимался делом. Он вскидывал поддевку на одну из коров, прицеплял кнутник на руку и мастерил. В карманах у него всегда был нож и дощечка. Не глядя вперед, он переставлял ноги. И на ходу резал, тесал планочки, делал сохи, бороны, телеги. Выходило у него очень складно и совсем похоже на настоящие. А когда кора на ветелках была горька, сочна и гибка, он делал дудки, свистушки, рожки, подсвистывал перепелам, дразнил жаворонков, наигрывал песенки.
В жаркие часы, когда ветер обжигал щеки и перед глазами появлялась волнистая пленка, в которой текло, струилось и убегало по горизонту поле, Матюха предавался фантазиям. Ему казалось, что поле не имеет границ, за чертой горизонта таится неведомый враг и сам он не пастух, а могучий богатырь во главе храброго, непобедимого войска. Если в это время он сходился с подпасками, то начинал рассказывать им дивные небылицы; ребятишки недоверчиво ухмылялись, но в глазах у них рождался темный блеск подступающего страха. Они раскрывали рты и взасос слушали.
— Было дело так… понимаете? Я… не я, вот Мотя, а будто я другой вижу сон…
Эти рассказы с каждым днем обогащались новыми подробностями, изменялось также и место действия. То он летел в аэроплане к самому главному вояке в Америке, пил с ним чай, курил золотые папиросы, то в Москве его принимал сам Калинин, вел за руку к Ленину, и он рассказывал им о своей храбрости, требовал денег и войска, чтобы сокрушить всех мировых буржуев… Рассказы не имели конца, но, размашисто поправляя шапку, Матюха видит разбредшееся стадо, слова застывают у него во рту, он изменившимся голосом кричит изо всех сил: