— Сейчас мы выедем передвоить опытный клин у Дона. К обеду машины пойдут на залежь. Девок я направил полоть овсы, а часть пошла к садовнику на опрыскивание.
— Великолепно. А на постройке не был? Как там?
— Задержали пильщики. Работа начнется не раньше завтрака.
— Я вот их пойду распеку! Лодыряки! Чем с ними мягче, тем они больше дурака валяют!
Стручков отмахнул вынырнувшей из двери жене (некогда!) и зашагал на скотный. Коротков проводил его взглядом, а Белогуров, постучав ключом по колену, прошел в черную пасть мастерской и сказал на ходу:
— Уж он их продерет, за милую душу. У нас не балуйся.
Поле было пологое, трактора в подъеме замедляли ход, усиленно отпыхивались, трактористы без конца давали газ. Успевшая прорасти сурепицей пахоть послушно ложилась на зубастые лемеха, принимала ровный лилово-черный цвет. Коротков стоял за спиной Белогурова, следил за ходом плуга, оглядывал отстававшие трактора, и рядом с мыслью о том, что на следующем круге надо пустить лемеха на палец глубже, роились мысли посторонние, не имеющие отношения к земле, пахоте, тракторам.
Скрежет шестерен, лязг прицепных соединений… Если пристальнее вслушаться в эти тяжкие вздохи машин, какой-то глубинной точкой сознания начинаешь понимать их слаженную закономерность, и тогда понятным становится ход всей жизни, где так же ухают свои двигатели, жужжат маховики, хорошо прокаленные лемехи человеческой мысли ворочают недра скрытых познаний.
Все окружающее и сам он представлялись Короткову частями одной машины. Ему дано выполнять, слаживать, находить книжное обоснование каждому хозяйственному шагу, Белогуров подгоняет это запаленное стальное животное, а Стручков управляет всем, он частица той огромной лаборатории, откуда идут организующие работу целой машины токи.
Да, именно от Стручкова идут токи, и к нему возвращаются они в цифрах проделанной работы. Первое время Короткову было непонятно, как может этот человек, недавний слесарь Коломенского завода, не только понять всю механику полеводства, которой он, Коротков, обучался много лет, но и направлять ее по своему усмотрению? И, что диковиннее всего, он не замечал ошибок у Стручкова. Их не было! В рыжей угловатой голове этого слесаря все складывалось точно по неписаному закону, он успевал видеть в хозяйстве каждый изъян, червоточинку и мгновенно находил им причину и лекарство.
В бытность свою в вузе, подверженный влиянию семьи, Коротков не задумывался над корнями своего убеждения в том, что коммунисты ничего в деле не понимают, за них работают специалисты, а круг их обязанностей — это политика, речи и подписи на готовых бумагах и проектах. Так он думал и с такими думами попал в этот совхоз. И сразу вместо того, чтобы независимо от управления вести хозяйство, он почувствовал, что Стручков цепко взял его в сухие с избитыми суставами руки, повел по своей дорожке. И он не тяготился этим. Больше того, работая под руководством Стручкова, он перестал чувствовать себя обособленной единицей, обладающей ворохом агрономических сведений, а видел себя частью большого механизма, в котором он играет не последнюю роль. Эта органическая слитность с большим человеческим коллективом давала радость, осмысливала его работу и расширяла горизонты. Коротков изо всех сил выдохнул из груди воздух и усмехнулся.
— Вкалывай! — крикнул он в ухо Белогурову.
Тот помахал головой, будто в ухо ему налили воды, и нажал рычаг. Трактор рванул вперед, на мгновение Коротков потерял точку опоры и со всей ясностью почувствовал силу этого уродливого, ненасытного, отпыхивающегося коня.