Утро горело золотом, рассыпалось многоголосой песнью жаворонков. Вдали лениво колыхалось серо-зеленое поле ржей, над пахотью стлалась тонкая зыбь земного дыхания, и небо, празднично умытое, без единого облачка, было глубоко и сияюще-сине.
На скате к Дону, около леска, пестревшего высыпавшим на опушку стадом, заартачился задний, третий трактор. На зов механика Белогуров дал тормоз, соскочил на землю и валко, разминая отекший зад, зашагал по глыбам.
К пашне подошел пастух. Коротков оглядел его клокатую фигуру, поймал несмелую улыбку и, сам не зная почему, весело спросил:
— Чего глядишь?
Пастух улыбнулся шире и спросил в свою очередь:
— А тебе жалко?
Коротков почувствовал себя неловко и, делая вид, что занят делом, соскочил на землю и заглянул внутрь машины.
— Чудак! По мне, хоть оглядись. Я к тому спросил, может, интересуешься этим, хочешь тоже на тракторе ездить. Так объяснил бы.
— А может, и поезжу. А нам объяснять нечего, и так все явственно.
Пастух покруче вскинул на плечо поддевку и подошел ближе.
— Что, ай одна забаловала?
И, не дожидаясь ответа Короткова, просто спросил:
— Может, папироска найдется?
Папироску он взял бережно, прихватил ее одними губами и, затянувшись, похвалил:
— Добро. А то табак надоел дюже, чисто трава. Агроном будешь? Я тебя знаю. Стручкова сподручный?
Коротков улыбнулся.
— А я вот тебя не знаю. Кривинский? А звать как?
— Мотя… Матвей…
Он в замешательстве поперхнулся дымом, оглянулся на стадо, шумнул кому-то и обернулся к Короткову:
— Сильно эта машина ворочает. Сколь лошадей бы умучил тут, а он пых-пых — и почти полполя за утро.
Пастух начинал интересовать Короткова своей простоватостью, детской улыбкой и какой-то необычайной складностью речи. «Вот он, экспонат вымершего мужика из индустриального века», — подумал он, а вслух сказал:
— Не только лошадей, а и мужиков не мало тут поплясало бы. А то они другое дело могут делать.
Матюха недоверчиво усмехнулся:
— Какое ж у мужиков, окромя пахоты, дело?
— Какое? — Коротков резким движением затоптал папиросу и придвинулся к пастуху. — Ты этого еще не поймешь, но главное достоинство машины в том, что она освобождает человека и дает крестьянину досуг. В досуге он может и учиться, и ремесленничать, и…
— Пошли!
Белогуров взялся за руль и выжидательно глянул на Короткова.
— Ну, это мы потом договорим. До свиданья, знакомый.
— Прощевайте покамест!
Матюха затянулся дымом и пошел к стаду.
— Лекция была? — не обертываясь, спросил Белогуров.
— Интересуется парень. А уж и тьма!
Матюха до обеда сидел на опушке, следил за ползающими синехвостыми тракторами и думал над незаконченными словами агронома. Тот понравился ему своей простотой, тем, что без ломанья угостил папиросой. И лицо его — скуластое, разрезанное чертой сросшихся бровей, с узкой полоской отросших усов — тоже было приятно, только вот странность: когда агроном улыбался, его серые глаза были неподвижны и казались взятыми с чужого лица.
Он прикинул, что агроном старше его только года на три.
— Вот что наука с людьми делает!
Он встал, отряхнул сзади брюки и в первый раз пожалел о том, что учился только две зимы.
IV
После ужина в парке на поваленных тополях девки-полетки долго пели песни. Они были из далеких сел и в песни вкладывали всю усталость и тоску по далеким женихам, по родной улице. Пели они низкими, резкими голосами, в них была скрытая мужественность и готовность противостоять горькой судьбе, которую сулили тоскучие песни.
Потом, подзадоренные дальним писком деревенской гармошки, девки переходили на «страданья», переливистые, с придохами, с удалыми отчаянными запевками.
У подъезда правого флигеля курили рабочие, на неясном гуле их говора резко выделялся голос ключника — секретаря партячейки Степана Ивановича:
— Нешто людей наших усамишь! Они на словах согласны на все, а каждый как придет в свою комнату, так никого и знать не хочет. А отчего? Или одного мы воспитания? Все под себя норовим, а теперешнее устремление, как пятнадцатый партсъезд решил…
Коротков пробовал уснуть, — в уставшем теле была лень и неподвижность, но песни гнали сон, куда-то манили, вспоминался родной город и оставленные там близкие люди, о которых днем некогда было думать. Он набросил пиджак и спустился вниз. Завидев его, девки подняли возню, вызывая его на разговор, а он уверенно прошел мимо них и окунулся в парную черноту парка.