— Крушение перенес? Это бывает. В такой темени недолго и глаз лишиться. Садись, покурим. По голосу слышу, это вы, Петр Юрьич?
В замешательстве Коротков никак не мог узнать обладателя голоса. Он пошел на огонек и, опускаясь на колени, для верности спросил:
— А кто это, не разберу я никак?
— Да я, я, Федот Кривинский. Не пужайся. Человек свой.
Коротков натолкнулся на протянутую руку, подал свою и почувствовал, как ладонь его утонула в огромной лапе Федота.
— Откуда и куда?
— А землю шагами мерил. Много ли в ней долику. — Федот раскурил окурок, и из тьмы проступили его обкусанные усы, кончик отвислого ноздрятого носа. — Прошел нынче километров тридцать, думал прямо домой драть, да ног не отведу, как сел вот — и зад не подниму. Придется в совхозе и заночевать, благо разговор есть небольшой.
— С кем?
— Да с кем же, как не с хозяином. — Федот смахнул со лба дзынькнувшего басовой ноткой жука и привалился на землю животом. — С хозяином и с тобой. В тебе ведь тоже большая загвоздка сидит.
Коротков уселся плотнее и спросил намеренно равнодушно:
— Что-нибудь пустяковое? Ты где был-то?
— Вот в том-то и весь разговор, где я был. Тут все и сокрыто!
Федот нетерпеливо перевернулся, и на фоне просвета между деревьев Коротков различил его большую голову с копной всклокоченных волос. Федот шумно выпустил носом воздух и вскинул руку.
— Земля спит, хлеба выгоняет, а мы об ней голову ломаем! И вот нынче, кажись, совсем надломили. Сколько людей было, и так все одушевились, что в один голос говорить начали. Всем одно подошло к горлу, каркать, так в один раз — и шум будет во какой и дыхать станет легче. А был я нынче на собрании в рике. Все сельские советы собирали и нас, нищету. Там нас так накачали, что, ей-богу, ночь мешает, а то и сейчас бы начал свою инструкцию выполнять. Ты слушай, — Федот ткнул Короткова в холено и строго сказал; — Весь наш район под сплошной коллектив наметили. Чтоб колонны, машины, все деревни — в один, понял?
— Об этом давно уж говорили. — Коротков разочарованно полез за папиросами.
— Говорили? Голова! Говореньем телегу не сопрешь. А сейчас впрягаться надо.
И Федот длинно заговорил о мужиках, о семенах, о бабьих склоках. Коротков слушал его и ждал, когда же тот поднимется, чтобы идти в дом и говорить о деле по-настоящему.
Проглянула луна. В саду между яблонь легли золотые столбы света, над травами закурился росный туман, — ночь загустела, уплотнилась, и соловьи залились с новой силой.
Федот шел вразвалку, наклоняясь на каждом шагу, сердито отмахивал рукой ветки, кряхтел и сплевывал:
— Ну, находился я. С собрания пропер в Кудрявщино, поглядел их «Пчелку», набрался опыту, — вот и запоздал. Стручков-то не спит? Эка, гость-то я нынче не ко времю! Ну ладно.
— Пойдем прямо ко мне.
— К тебе? Ну, точка. К тебе, верно, сподручнее. Малый-то ты вполне подходящий, только я храплю сильно, не заругаешься?
От этого полувиноватого признания Федота Короткову стало весело, захотелось пырнуть спутника в рыхлый бок пальцем, чтобы он хохотал, и смеяться с ним самому на весь сад.
— Храпи себе сколько влезет!
Смех был дружный и долгий. Он прорвал строгую плотину заботливых дум Федота. Он заговорил о веселом — о девках, о ночных беспокойных снах, о своей недавней молодости.
В комнате Федот показался еще шире. В синей заношенной рубахе со скатанным потным воротом, в черных, заплатанных на коленях коричневыми четырехугольниками штанах, он легко ходил кругом стола, трогал книги, фотографии, безделушки.
— Способно вы живете тут. Денек так пожить, пуда б на два поумнел.
— У тебя и так голова не дура. Чай будешь пить?
— Пожалуй, для разговорки…
Приход Стручкова спугнул легкость беседы. Федот защипал усы, уселся в уголок и выжидательно ежился плечами под взглядом Стручкова. И когда тот спросил о деле, Федот вскочил с места, взмахнул руками и заговорил с запалом, выпучивая круглые кошачьи глаза:
— Начинать надо, Василий Андреич. Говорили, спорили, а теперь начин подошел. Надо ломать, видно. А сам знаешь, как ломать-то у нас. Дубняк, железо, а не народ. Так вот я к тебе и зашел.
— А я что же? — Стручков отодвинул поданный Коротковым стакан и сухо усмехнулся.
— Как ты что?
— У меня, видишь, какая машина крутится? С одной голова устает думать.
Федот разочарованно посмотрел на Стручкова и надул губы.