— Нет, ты постой. Твоя машина нам и без того нужна. Твоя машина для нас — точка, понимаешь? На ней мы стать можем на все ноги. А нам еще и твое слово нужно. Ты вникни! — Федот растопырил пальцы и широким жестом загнул один палец к ладони: — Перво-наперво пойдет в коллектив одна гольтепа. Раз? Драк и бую будет — через край. Два? И потом, если я, скажем, заявлю мужикам, что Стручков нас поддержит, не даст завянуть, то разве это не факт?
— Я работать за вас не буду, — Стручков улыбнулся мягче.
— Ты не работать! Кто тебе о том говорит? Ты только слово скажи для крепости. Слово твое много важит. Для нас точка дороже всего. Хоть ты и коловат, а мужики тебя по-своему за большую голову считают. Ты нам лютости нагони. Мол, не бойся, голь, я поддержу! Так мы, может, с твоих слов так начнем налегать, что твоя помощь нам и не потребуется.
Стручков, туго поджав тонкие губы, глядел на свои пальцы, растопыренные на столе, и, казалось, думал совсем не о том, что говорил Федот. Коротков заражался горячностью Федота, и ему было досадно, что Стручков медлит, словно выжидает, пока Федот выдохнется и выложит все свои слова.
— Я и говорю! У нас что ни мужик, то злая рота. От соседа тремя стенами готов отгородиться. А тебя понимают, потому диковинно им, как это советское хозяйство так заработало, что и хлеба́ у тебя на ять, и порядок, и скотина честь честью. Мужика эта точка убеждает крепче всего. Так вот я и говорю…
— Теперь я скажу! — Коротков решительно поднялся, подошел к столу вплотную и горячо выкинул на вопросительно вскинутое лицо Стручкова: — Надо сказать правду. Совхоз мы укрепляем, создаем культурные и материальные ценности, но наш партийный коллектив забывает о том, что не в совхозе дело, не в развитии его мощности. Я много раз говорил, только меня не хотели слушать. Мы работаем, созидаем совхоз для более мощного и важного дела, для обновления всей земли.
— Во, это точка! — Федот крякнул и подошел к столу.
— Создай мы идеальное хозяйство, со стопроцентной машинизацией, с применением всех достижений агронауки, и тогда наша работа будет неполноценна, если вокруг совхоза будет та же тощая крестьянская земля, чересполосица, переродившиеся и отощавшие хлеба. Мне говорят, это — дело районных агрономов, мы можем только им содействовать, а я считаю это неверным. Надо…
Его остановил укалывающий палец Стручкова:
— Постой. Я ведь тебе еще ничего не сказал. Ты моих планов не знаешь? А ячейка, она все обдумала, только у нее нет толчка. Ждут меня, а я и без того зарезан. Делать надо, это и без тебя, Петя, знаю, напрасно ты волнуешься… То, что ты говоришь, Федот, только начало. Важно стронуть мужика с печки, а под гармошку он и сам запляшет. А стронуть надо. От помощи я не отказываюсь. Поскольку есть мое влияние, я всегда поддержу колхозников. Я машиной, а ты, Петя, сам знаешь чем.
— Обо мне говорить нечего. Я…
— Вот-вот. Только надо систематически нажимать, чтобы не получилось так: в одном месте нажмешь, а в другом все наружу вылезет. Как мешок с творогом.
Говорили почти до зари. Когда Стручков ушел, Федот, растягиваясь на полу, сказал:
— А уж и здорово у этого мужика голова посажена! Прямо тютелька в тютельку.
Коротков, чтобы поддержать разговор, спросил:
— Небось на деревне тебя не особенно честят?
— Мужики-то? Ого! По первое число. А теперь и вовсе жди. Ну, да я не из робких, сам их на точку поставлю.
Федот промычал еще что-то, сапнул носом и тут же захрапел. Храпел он классически.
V
Начали поднимать пары. Матюха со стадом спустился в пологий овраг, сохранивший еще название Дубравы, хотя на рыжих скатах не было уж ни кустика и только кое-где еще торчали обкусанные колунами пни некогда величественных столетних дубов. Дубрава тянулась через все поле, и Матюха иногда добредал за стадом до самого начала оврага. Тогда он ставил стадо у степного прудика. Сюда приносили пастухам обед, и сюда же пестрыми ватажками брели полями бабы доить коров.
После дойки бабы присаживались к пастухам под раскоряченную, с выжженным стволом ветлу. Скидывали платки, отдыхали в жидкой тени. Матюха, лежа на брюхе, оглядывал баб — молодых, старых — и на всех лицах, спаленных загаром, видел следы забот, тягости домашней колготы́.
Молодые шутили с ним, спрашивали, почему долго не женится, смеялись при этом волнующе-длинно и с утомленным задором. Старухи заводили надоевшие разговоры о делах, раздували сплетни и вздыхали.
Тетка Фекла Сотскова — костистая, толстоголосая, почесывая под повойником серые жидкие волосы, недовольно оглядывала баб и обрывала их тягучие жалобы: