— И-и, бабочки, если нам обо всем тужить да жалиться, тогда земля заплачет. А я думаю, живешь, сыта, ну и ладно. Не до большого. — И вскидывала помутневший взгляд на Матюху: — Ты как, Мотя, думаешь?
— А мне, что думать? Я одна голова.
Бабы дружно отзывались:
— Его дело без хлопот. Отстерег лето, и целую зиму на печке отсиживайся.
— Один-то тоже не дюже отсидишься. Не говорите, бабы. — Фекла заботливо втягивала щеки и качала седой жидковолосой головой. — Одному жить — чужая мать наплачется. Это он такой крепкий, другой бы сбежал давно.
Бабы наперебой принимались перебирать неудобства жизни Матюхи, жалели его, и в голосах их появлялись материнские нотки. Матюха ковырял пальцем землю, на него сходила безвольная грусть.
За последние дни он усиленно обдумывал мельком сказанное агрономом о мужицкой свободе и свою жизнь. Ну, вот он пасет скотину. Почему это нужно? Если б не было стада, не было бы и пастуха. Не было бы пастуха, тогда должен всяк пасти свою корову. Значит, он дает кому-то свободу. А если землю также всю в кучу, пустить на нее машины, тогда мужики будут делать другое дело: что-нибудь строить, делать кирпичи или пойдут на сторону добывать деньги. А если будут деньги, народ будет добрее, умнее и лучше. Когда он додумался до этого, то горделиво вздернул плечи и крякнул:
— Вот это так!
И, снедаемый своим открытием, Матюха решил поделиться с бабами:
— Что я думаю, тетка Фекла?
Та отозвалась с добродушной готовностью:
— Ну-ка что, сынок?
Притихли и остальные бабы, поглядели на него. Матюха, волнуясь, с большим трудом выговорил первые слова:
— Вот… вы ходите доить коров…
— Ну да, а как же? — Фекла с любопытством глядела ему в рот.
— Сколько вы время на это тратите, устаете, все пятки оттопаете. А ведь это все зря…
Бабы переглянулись с усмешкой.
— А как же, милок, коровы сами, что ли, прилетят к нам?
Матюха в замешательстве привстал на колени и раскинул руки.
— Нет, я о другом толкую. Коров доить беспременно надо. Только если б доили не все, а сколько-нибудь, ну, хоть пять, а молоко после поделить…
Бабы глядели на него без смеха, даже Фекла не нашлась что сказать и принялась ковырять в ухе травинкой. Матюха потерял конец; слаженные мысли, облекаясь в слова, теряли свою убедительность, и он с тоской чувствовал, что бабы его нисколько не поняли и считают за сумасшедшего. Он шире замахал руками, словно выплывая из затягивающего круговорота, и говорил первое, что приходило на язык:
— Я не об дележке именно, а об вас, что трудно вам. А при таком разе, как я говорю, вот именно, сколько б у вас времени было свободного.
Получалось ли у него так проникновенно или бабы сжалились над его отчаянным видом, только они вздохнули, а Фекла безнадежно махнула костлявой рукой:
— Нам свободу даст глухая полночь только, да вот тут посидишь часок. Милый, не одно оно дело корова-то. Не корову доить, так опричь делов сто, только поспевай повертывайся.
Матюха обрадованно откашлялся: начало было положено. Дальше он тронулся смелее:
— И те дела также по боку.
— Да как же это?
Матюхе стало весело. Бабы глядели на него выжидательно, в их взглядах вместо недавнего сожаления мелькнуло проснувшееся любопытство. Он поднялся на ноги и шагнул к бабьему кругу.
— Очень просто. К примеру, хлебы, чугуны, — все это можно уничтожить. Сделали б на все село одну печь, пекли бы там хлебы, варили на всех обед, — тогда вам и делать нечего. А скотину! Вот я же пасу, а могли бы также подладить людей и в одной закуте кормить. Одну закуту, понимаете? А хлеб каждый день свеженький…
Смех баб был дружный и долгий. Матюха недоуменно вертел головой, стараясь найти причину веселья, и наконец рассмеялся сам.
Фекла, вытирая углом платка слезы, с легкой укоризной помахала головой.
— Вот что значит — мамушки-то родной не было у тебя. На пустяках, дитятко, голову последнюю сломаешь.
Бабы ушли веселые, довольные беседой. Матюха до выгона коров на кормежку лежал у ветелки и думал. Ясно было, что бабы не совсем его поняли, надо говорить им по-другому, но что говорить об этом следовало, в этом убеждал его самый характер бабьего смеха — добродушно-ласковый, говоривший о неосознанном еще сочувствии.
На другой день вместе с бабами задержалась и Санька. Матюха не решался глянуть на нее, но все время чувствовал ее близость, и от волнения на лбу у него выступила испарина. На этот раз Феклы не было, преобладали молодухи, и одна из них, быстроглазая Наташка Гусева, с наскоком спросила: