— Нам надо заставить нашу необъятную и непокорную землю родить больше! Наука и организованный труд взнуздают старуху, она подастся, откроет свои богатства, и мы на эти богатства построим великолепную новую жизнь. Что такое колхоз, которого вы так боитесь? Это только первая ступень к правильной организации жизни и труда. Это зачатки, первая борозда на широкой ниве социалистического переустройства деревни. И неужели мы — вы и я — не проведем эту борозду, которая откроет детям нашим двери в лучший мир — света, простора и свободы? Мы это сделаем! Пусть нас клянут сторонники непотревоженной старинки, пусть они ложатся на нашем пути камнями, мы их перешагнем, втопчем в грязь, а своей цели не оставим. Кучкой, небольшими отрядами, но мы начнем прокладывать эту борозду!
Коротков тряхнул головой и начал собирать свои бумаги. Ему хлопали, а за стенами сарая ребята подняли свист.
Молчание висело долго, готовое разбиться вдребезги. Мужики тайком взглядывали друг на друга, откашливались, но никто не решался заговорить первым. Резкий голос Орла помог всем передохнуть.
— Ну, агроном высказался хорошо. Что ж нам теперь думать надо или нас силком потянут? А без думы кабы мы на мягкое место не плюхнулись с разбежки-то, как мелядинские храпцы. Халхоз, а после драки да земля не пахана, как нам по вашей программе-то поступать?
Тимофей Старшинин повернулся к Орлу с приторно-ласковой усмешечкой:
— Чудак ты, Никит Федотыч! Мы теперь на положении партийных, им прикажут, они в точности выполняют. Так и мы — плачь, а лезь. Аль ты доклад-то не понял?
— Уж этот вылез!
Федот плюнул и еще ниже склонился за спину Теркина. А Тимофей, сдвинув на лоб картуз, сказал, уже обращаясь к столу:
— Товарищ Коротков зря объяснял нам все это. Уже было сколько раз говорено по этому поводу. Только все без предисловий, и на этот раз так же будет. Машины, удобрения, огребной урожай… Ведь это в речах все хорошо получается, а если копнуть все донизу, то гораздо сложнее. Машины нам не дадут, их еще не наделали; удобрения — они еще у коров под хвостом. А вместо этих благ, надо думать, будут зло, драки и голодовка. Он указал: работать поурочно, учет рабочих часов, люда, скота, а также инвентаря. Учет-то мы поставим, а работать-то кто будет? Учетчиков только на шею себе посадим? Нам эти бланки да бумаги и так шею переели. Свой труд мы и без учетчиков учтем. Соберем вот урожай, привезем его в амбар, там и учтем.
Его одобрительно поддержали:
— Слово на месте!
— Все крутют головы. Уж и так десять лет докрутили до ручки, и все неймется.
— Скоро наперед пятками заставят ходить!
Сальник сказал бесстрастно, ни на кого не глядя:
— По науке, оно, может, и сбудется по-вашему, а по природе не думается.
— Вот-вот! Природа науку одолевает!
К Сальнику подскочил Таганок, взъерошился и каркнул во все легкие:
— Хорошо, у те пупок с жиру отвис, о природе-то бубнить! Она, природа-то, вот, лопатки источила. Ишь, о природе голову ломает!
И сразу все притихли: встал Федот. Он расправил усы и окинул вокруг себя повеселевшими глазами:
— Ну вот, мужики. Все мы выслушали слово товарища. Точка. Теперь надо прежде всего сказать ему спасибо. Это — первое. А второе: давайте без кагаканья обойдемся. Ведь о чем речь идет? Колхоз создавать надо, так если у нас есть к тому расположение, надо спрашивать по существу дела. А нет желания, ругаться нечего. Мы никого не тянем, потом же некоторых мы и не пустим к себе. Это тоже помнить надо. Колхоз только для трудового элемента, а с жирным пупком нам не ко двору. Внятно?
Лица мужиков вытянулись, посерели. Выходило так, что и поругаться им не придется. Тимофей недоуменно оглядел своих сторонников и вдруг покраснел, набух злобой и во весь голос крикнул:
— Тогда на какой черт вы нас вытащили сюда, когда мы, выходит, ни при чем? Удумали раз, так и дери вас черт!
Федот усмехнулся в ус, опустил глаза, а Гопкин задышал часто-часто и визгливо бросил поверх голов:
— Все надеемся, храп-то с вас сойдет. А выходит…
Тимофей затолкался плечами, дернулся вперед, но его удержал Садок. Они переглянулись и затихли.
— Так вот… — Федот повертел между пальцев карандаш и направил острие его против себя. — Разговор-то в чем? В том, как мы согласимся — ломать мир или общими силами возьмемся за дело, всем селом пойдем по этой дорожке. Добром кончим или за грудки возьмемся? Ведь, — он с силой ударил себя кулаком в грудь, и голос его звякнул разбуженной силой, — ведь наболело уж! Нагрубло! Для многих настала точка. Мы все ждем хорошей жизни, кусаем пальцы, а боимся стронуться с места. Как жили отцы, так и мы. Никто за нас не будет о нашем деле думать. И, посмотрите, вся земля из края в край шорохнулась, закисла, как пирожная опара, все крестьяне поняли, что так жить больше нельзя. Тьма у нас, нищета несусветная! Понимаете вы хоть чуточку-то, головы? И нам больше невтерпеж! Агроном верно говорит. Довольно корябать землю в одиночку, надо всем сразу взнуздать ее, поднять на дыбы, тогда у нас будет всем по горло! Колхоз мы организуем! Понятно? На вас, — он ткнул карандашом в Тимофея, — на вас не поглядим. Только кабы вы не взвыли после.