— Не взвоем! Ты не заплачь вперед. Все взнуздывать собираешься, а у самого лошадь ног не таскает. Говоруны!
— Нас не пугай! Мы к тебе обедать не пойдем!
Теркин взялся за колокольчик. Федот проглотил подпершие к горлу слова, задохнулся и сел.
— Прошу говорить по делу. Вопросы к докладчику есть? Нет? Ну, кто слово просит? — Теркин переглянулся с Коротковым и раздельно, упирая на слова, сказал: — Я должен поставить вас в известность, что колхоз может организовать и любое количество хозяйств. Они по закону берут лучшую, по их усмотрению, землю, а остальная вновь разделяется по единоличникам.
Матюха заметил, как Садок подмигнул Тимофею, пошушукался с Сальником и решительно протянул вперед руку:
— Я хочу сказать несколько. Видите ли, граждане, вопрос будто ясный. Советская власть сейчас уперла на колхозы, и она их, надо думать, создаст. Раз к тому пошло, то она всех закрутит в эту коляску. Вот видите уж какой закон вышел? Колхозу любую землю. Они возьмут у нас первые поля, а много мы хлеба соберем на запольных клоках, раз там нет навозу, а собака не наложила?
Слушали Садка: одни в надежде получить от него выход из тупика, другие — выискивая в его словах червоточину, подвох. Садок то поднимал глаза к потолку, то опускал голову вниз, и на его монгольском, почти безволосом лице с толстыми губами трудно было найти отражение его сокровенных дум.
— Я, по своему усмотрению, устанавливаю, что раз власть от нас того хочет, мы ей не перетчики. Работали всяк для себя, попробуем в один карман складывать. Я первый изъявляю желание. Прошу меня записать.
За столом встала неловкость. В искренность речи Садка ни у кого не было веры. Матюха глянул на недоуменно вытянутые лица Теркина и Федота и почувствовал, что Садок их перехитрил.
— Только я, — Садок повернулся к столу и посверлил воздух пальцем, — от себя предлагаю зачитать список тех, которые уже записались раньше. Нам желательно знать, с кем нам работать придется. Так, что ли, граждане?
Его поддержали из разных углов:
— Будут ли там работники?
— Да, а то, может, все вроде Тюхи-Матюхи?
Пока Федот спешно рылся в поисках списка в папке бумаг, слово попросил Коротков. Он сдвинул густые черные брови, покусал отросшие прямые усы и решительно выбросил в нависшее молчание:
— Только не хитрить! Предупреждаю, хитрить не надо! Зачем этот товарищ просит зачитать список? Он думает кого-то обмануть, но только этот приемчик уж очень ясен. В списке значится, я заранее скажу, беднота. Что ж, он думает сыграть на этом, обработать собрание, — дескать, это дело пустое, раз там нет крепких мужиков? Этого сделать не удастся. Я должен сказать, — это не входило в мой доклад, но этого не следует упускать, — должен сказать, что если в колхоз идут маломощные крестьяне, то это и великолепно. Вам смешно, но смеяться еще рано. Голытьбе колхоз не страшен, она знает, что ей поможет и власть и партия. Она получит на свою социалистическую единицу и машины, и семена, и средства. Голытьба нужна нам, ибо только она по-настоящему чувствует свою кровную связь с пролетариями города. И вашему колхозу будет оказана помощь. Прошу это помнить и иметь в виду.
Коротков тряхнул головой, — глаза его сверкнули жесткой искрой, — потом рывком сел и вскинул назад потные волосы.
Его слова не произвели никакого впечатления: мужики следили за руками Федота, словно в той бумаге, которую он искал, был выход и объяснение. Наконец список был извлечен из папки, и Федот, откашлявшись, начал читать:
— Первым иду я… — Он скосил рот в улыбку: — Бить, так уж меня первого. Дальше!
Он назвал фамилии комсомольцев Вани и Андрюхи, Гопкина, Кронштадта, Таганка, Климона, Быдрого, Матюхи и двух бездомовных вдов. Когда список был исчерпан, все облегченно вздохнули, а к столу подобрался Горюн. Он с трудом пробился сквозь сгрудившиеся тела, в самом последнем заторе оставил полу полушубка и, растаращенный, с натянувшейся на шее рубахой, вскинул к Федоту тонкую руку: