— Слыхал? Я думаю так дело не оставлять. А при свидетелях?
— Неужели один? Там весь порядок был.
— Так, так. Ты как думаешь?
Теркин поставил блюдце на стол, обсосал сахар и выплюнул его в чашку!
— Острастку дать непременно. Показательный процесс. Это будет самая верная агитация.
— Во!
Федот ткнул пальцем над головой и весело глянул на Матюху.
— Только — ша! Точка! Они нынче свое собрание проводят. Хотят колхоз организовать, но я им пропишу ижицу. Завтра иду в райком, поставлю точку, а Тишку немедленно возьмут куда следует.
Его перебила от печи жена Анисья — худая, вялая и будто всегда беременная. Она укоризненно покачала головой и с застарелой злобой сказала:
— Сидел бы уж! Все равно зуда́ у тебя сидит. Куда пойдешь, когда дома делов не переделать? Только и знаешь гайкать по рикам по своим! И ты, — она с ожесточением ткнула пальцем в Матюху, — тоже связался! Они тебя живо угомонят. Какой доносчик выискался!
— Баба! — Федот громыхнул во весь голос так, что звякнули на столе чашки, а в люльке завозился, заплакал ребенок. — Не сбивай меня с панталыку! Сколько раз я тебя добром просил, не лезь ты ко мне, когда у меня голова работает.
— Наработала и так! Хоромы какие нажили с головой-то!
Федот занес над головой кулак, широко раскрыл рот, но запнулся и опустил плечи:
— Баба ты, так бабой и останешься.
— И без тебя знаю.
— А ежели наши последние хоромы подпалят, детей подушат в дыму, что ж тогда ты скажешь? Что ж, тогда молчать, по-твоему? Эх!
Он махнул рукой и опустил отяжелевшую голову. Его проникновенный тон, видимо, дошел до Анисьи, — она сморкнулась в фартук и смущенно пробормотала:
— Авось у людей не две головы.
— А если у них сто, тысячи, миллионы? Тогда как думать? — Федот опять вскочил и шагнул к жене. — Ежели они только тем и живут, чтобы нам ходу не дать? Мне и детям моим запрет положить к привольной жизни? Тогда как? Я, может, сейчас хожу, кручусь, бушую и бросаю работу для детей моих, чтобы им дорогу расчистить. Думаешь, мне-то легко? А Моте, ему, Таганку и всей нашей братии легко на рожон переть? Она, может, кровь-то уж сто раз скисла, в слезу обратилась, а ты еще горе даешь!
Анисья глядела на мужа тусклыми, усталыми глазами, в них уже не было недавнего злого задора, и каждый выкрик Федота наливал их скрытой теплотой и уступчивостью.
Таганок шмыгнул бородой и потер худые на коленях портки.
— Прокисла и есть. Кто об пас понимает во всей точности?
А Теркин, глядя в окно, тихо скрипнул голосом и еще выше вздернул сухие лопатки:
— Сейчас кто кому вперед горло перегрызет. В этом весь вопрос. А бабу уломать труд большой.
— По мне, что хошь, то и делай! — Анисья увернулась от рук мужа и прошла к люльке. — Как лучше, гляди…
Федот настиг ее, взял за плечи и потянул к себе. И, глядя в темный угол, сказал, странно кривя губы:
— Глядеть и тебе б надо… Сейчас не углядим, а после не поймаешь. Вот оно, дело-то, дурашка.
Анисья отвела его руки и иным, доселе незнакомым голосом отозвалась:
— Ну, будет, не молоденький обниматься-то. Угости Мотю лучше.
Матюха следил за Федотом, не спуская с него глаз. Все его движения и слова он находил значительными, полными незнакомой и подмывающей красоты. На мгновение он вспомнил Саньку и почувствовал в груди небывалое наполнение от издалека мелькнувшей мысли: так же, такими же словами он скажет Саньке в трудную минуту, когда жизнь их станет на острое ребро. У него теперь не было жалости к Тишке, он чувствовал себя чужим всему селу, кроме вот этих близких и как-то сразу ставших понятными людей.
Улица обняла темнотой и беспокойством. Всегда в этот час спавшее село теперь было людно, полно глухими отзвуками затяжных разговоров, у крылец горели огненные точки цигарок, а на подвалах большими кучками стояли бабы.
Матюха шел срединой улицы. Ему казалось, что и люди, и темные избы, и высокое, вызвездившееся небо — все знают о том, что он отдал Тишку на суд Федота и тем самым объявил всему живому войну.
У Садкова двора слышался гулкий голос старика Ту́ки:
— Без ума голове легко, зато ногам тяжелее бывает. Ноги отдуваются, да и бокам достается, когда голова свое дело не делает. И по писанию…
— Плевали они на писание! — Это сказала Волчиха, — мать Садка, — жадная, вороватая старуха, первая в селе сплетница. — Им и божьего закону нету.
— Это хоть верно. У них свое писание. Они на свои книги налегают и ими объясняют ход течения жизни. Книги им предсказывают.
И Сальник сказал глухо, будто потревоженный пес прорычал: