Поля вызвали в нем ворох хозяйственных забот, от которых он был свободен целый день. Вон пололки наложили кучу травы на овес (надо сделать завтра нагоняй), в другом месте, очевидно, ночной проезжий вырвал целую круговину сочного у дороги овса, дальше он заметил, что пропашка картофеля местами подвалила ботву. Это его взволновало, он туже натянул поводья, и жеребец, почуявший беспокойство седока, завертел головой, намереваясь освободиться от груза.
— Но, балуй! — Коротков огрел жеребца концом повода, и голос его был сердит и властен.
В совхоз он попал с другого конца. По пути оглядел готовые к скосу клевера, въехал в сад. Здесь уже плелись сумерки, и стук копыт жеребца был глух и сочен. На поперечной аллее он задержал лошадь: в стороне где-то смеялись и перекликались женщины. «Непременно засели в траву, ищут землянику». Коротков поехал на голоса. В куртине апортов, где трава особенно густо сплелась мышиным горошком и клевером, он увидел расползшихся и лежавших в траве женщин. На его окрик они вскочили и торопливо пошли в противоположную сторону. Он проехал им наперерез.
— Что это за безобразие! Кто вам позволил мять траву?
Женщины — всё это были жены совхозовских рабочих — смолчали. За всех ответила широколицая жена рабочкома Силина. Она смело глянула на Короткова и сказала уничтожающе-небрежно:
— Не велик хозяин допросы-то делать. И побольше вас есть.
Коротков почувствовал, как из-под него потекло седло. Его давно раздражал неприкосновенный тон Силихи, она на каждом шагу хотела доказать, что ей, жене рабочкома, никто в совхозе не указ. Отступать на этот раз Коротков счел для себя позорным. Стараясь сдержать дрожь голоса, он сказал низко и раздельно:
— А вот посмотрим.
И пронзительно свистнул. Пока к ним спешил отозвавшийся свистом сторож, Коротков поставил жеребца поперек дорожки и предостерегающе сказал:
— Обождите. Пойдете, хуже будет.
И довольно расправил плечи: женщины остановились, а Силиха поперхнулась криком:
— Что ж это такое? Все вам надо? Выслуживаешься? Подожди, они те, рабочие, покажут, как командовать их женами. Сейчас же съезжай с дороги!
Она была разъярена, лезла на лошадь, и на широком, почти безносом лице ее видны были только встопорщившиеся глазки и длинный провал рта.
Сторож вынырнул из кустов. Коротков кивнул ему и повернул жеребца. Сзади себя он слышал все повышающиеся выкрики Силихи и оправдывающийся гнус сторожа:
— Я тут ни при чем… Мне приказано… За вас самому теперь — расчет получишь.
Коротков с удовольствием рассмеялся: Силиха была сломлена, и он уже готов был прекратить комедию.
Стручкова он увидел на балконе. Тот сидел, прислонившись к колонне, прислушивался к хрипливому голосу громкоговорителя и старался подобрать арию Фауста на мандолине. Громкоговоритель обгонял его пальцы, и струны вызванивали что-то свое, не сливающееся с голосом радио. В одной рубашке, с расстегнутым воротом, Стручков был больше похож на заводского парня в часы досуга, чем на грозного хозяина совхоза, и в глазах его, помолодевших, отразивших огоньки зоревого пожарища, что плавилось за деревней, стояла чуждая каждодневным работам дума.
Увидев Короткова, Стручков с треском оборвал мелодию и положил мандолину на пол.
— Не получается, дери ее черт. А здорово орет мой граммофон? Сегодня все утро с батареями возился… Ну, как собрание прошло?
Коротков сжато передал ему итоги своего дня. Стручков вдумчиво угукал и гладил ладонью шею, а когда агроном упомянул о столкновении с бабами, — вскочил и схватился за пиджак.
— Эту рабочкомиху стоит подсократить, Василий Андреевич. Она разлагает всех, и эту стихию после трудно будет ввести в колею.
Стручков, не слушая его, сбежал по ступенькам.
У конторы стояли бабы, сторож, две-три черных фигуры рабочих и сам Силин. Маленький, с встопорщенными усиками, в белой кепке, он оборвал незаконченную речь и обернулся к подошедшим. Стручков отвел его локтем в сторону и жестко спросил, ни к кому не обращаясь:
— В чем тут дело?
Силиха помыкнулась было раскрыть рот, но Силин ее перебил:
— Дело, товарищ, в том, что наших жен водят под конвоем. В нашем же, можно сказать, хозяйстве им проходу нет.
— Кто это тебе сказал?
— Кто? Я говорю, и вот товарищ агроном тоже скажет. Он и конвой приставляет.
— Так. Ну, дальше. — Голос Стручкова отдал скрытой насмешкой. — Твою, говоришь, жену обидели?
Силин подпрыгнул и сдернул с головы кепку.
— Обидеть ее никто не посмеет! А только я, как представитель рабочих, заявляю…