Стручков вдруг распахнул пиджак и крикнул во весь голос:
— Таких представителей нам не надо! Понял? Ты кого представляешь? Тех, кто самовольничает, да? А я прошу исполнять мои приказания без всяких заявлений! Я твои заявления на общем собрании, на партколлективе признаю, а в другое время я с ними не считаюсь. Вот! В хозяйство прошу носа не совать. Раз я или мой помощник, — он взял за руку Короткова и поставил рядом с собой, — раз мы сделаем распоряжения, все должны исполнять их в точности!
Силин, втянув голову в плечи, попятился и, явно остерегаясь вступать в открытую борьбу, повернул на другое:
— У нас все хозяева, исключая рабочих. Мы бюрократию и хвостизм разводим. А голос рабочих, товарищ Стручков, забывать не надо бы.
Отступление Силина умерило пыл Стручкова. Он отвернулся и проворчал:
— Никто не забывает. А раз приказано — ша! Агроном тоже не игрушка вашим женам, он тоже отвечает за совхоз, как ты и я.
И потом обернулся к сторожу:
— А ты, голубь, смотри! Если еще раз прохлопаешь ушами, я тебе покажу! Трава чтоб была цела. И никого, кроме как с моего и товарища Короткова разрешения, в сад не пускать.
— Я что ж, мое дело сторона. Знамо дело…
— Ну, иди. Так вот, женщины. Я думаю, вам ясно? Никаких отговорок! Будь хоть не то что рабочком, а сам председатель треста, я и того помету из сада. И всякие разговоры надо прекратить.
К себе наверх Коротков поднялся с тяжелым чувством. Вечернее происшествие еще раз подчеркнуло, что среди рабочих против него есть недовольство и оно усиленно подогревается Силиным. От радостного ощущения так хорошо сложившегося дня не осталось и следа.
Он с силой распахнул балконную дверь и зажег лампу. В парке опять запели девки, а откуда-то из-под пола глухо доносило утомительный гнус стручковского громкоговорителя.
Короткову вдруг до щемящей тоски захотелось быть в городе, посидеть в театре, пройтись по говорливым, полным возбуждающего света улицам, пробраться на вечеринку в педвуз и даже дурашливо покрутиться среди танцующих. Как все это далеко и как нужно именно здесь, когда горло перехватывает скука!
Перед ним промелькнула их квартира, отец, склонившийся над вечно неразрешенной шахматной задачей; над его просвечивающей лысиной дыбом стоят волосы, редкие, завитые, как серебряные вопросы, неразрешенные долгой жизнью; мать с книгой под розовым кружком света ночной лампочки. За окном блекло догорает небо, где-то в садах поют, — да не так, как эти надоевшие девки, — а волнующе-певуче, с молодым задором. А может, у стариков теперь сидит Вера Ванина — большеглазая, с вялой, больной улыбкой — и говорит о нем с матерью, или поникло ткнулась у рояля, положив на колени тонкие, с круглыми, как зерно ореха, ноготками руки, глядит за окно, преисполненная печалью ниспадающего аккорда…
Коротков сел к столу и вскуделил свои волосы.
— Нет, это слабость! К черту!
Он достал из-под книг и мешочков с семенами тетрадь с выцветшими краями, раскрыл ее на чистом листе.
Но когда искал глазами ручку, слабость еще раз постучалась к нему соблазняющим вопросом: а может, проехать к Наташе? Нет, нет! Он пересилил и этот соблазн, но долго не мог приступить к письму.
Наташа. Ключи. Лодка на реке. Да, Наташа сейчас была бы очень кстати. Коротков вспомнил первую встречу с ней, когда она, босая, растрепанная, прошла мимо него с ребятами, тащившими из оврага ведра с серой глиной. Он тогда посмеялся над ней и с иронией подумал: вот они, сердцеедки-то деревенские. Но после, когда Наташа заговорила с ним, он устыдился за свою иронию и говорил с Наташей как-то неуверенно, сбиваясь в словах. Прошлым летом он часто заезжал в Ключи, придумывал разные предлоги, всячески подавляя в себе предательскую мысль, что ездил туда исключительно ради Наташи.
Зиму, когда Наташа была далеко, он скучал о ней и в то же время писал длинные письма Верочке, со стыдом уловляя себя на мысли, что писал их только для Наташи.
В трезвые минуты он злился на себя и старался привести себя в систему. Что может быть общего между ним и этой крестьянской девушкой, случайно попавшей в педвуз? У них разное воспитание, разный подход к вещам, и разве Наташа сумеет понять всю сложность его психики и быть ему близким товарищем?
Он давал себе слово не ездить больше в Ключи, но сердце сильнее логики: с каким волнением он ждал дня приезда Наташи на каникулы, как волновался, когда она вышла к нему на крыльцо, еще пыльная, усталая с дороги, и он готов был без конца глядеть в синеву ее глаз и никогда не выпускать из рук ее сильных гибких пальцев.