После завтрака он распределил работы на вторую половину дня, подписал в конторе счета, вызвал конюха, помыкнулся было сказать ему, чтоб сейчас же подал лошадь для поездки на степной хутор, и тут же с досадой вспомнил об утренней записке.
— Не поеду! — Он глубоко надвинул на лоб фуражку и сделал движение в сторону глубокомысленно почесывавшегося конюха Зотки. Рука его повисла в воздухе, а Зотка мигнул выгоревшими ресницами и полез пятерней в затылок. Короткову вдруг стало стыдно своей нерешительности, стыдно Зотки, точно мысли его вдруг сделались ощутимыми и шуршали, как тополевые листья над головой.
«На хуторе есть люди, управятся без меня, а тут может… И Наташа… Да!»
— Так вот, — сказал он вслух облегченно вздохнувшему Зотке и поглядел на разъехавшийся прорез его рубахи, из которого глядела бронзовая, как кожа каштана, и такая же, наверное, отполированная полоска груди. — Заложи Дерзкого к шести часам в пролетку. Я в Нелядино скатаю.
— Нам хоть в провал, все равно. К шести, стало-ть?
Зотка вышел из затруднения и деловито зашагал к конюшне. Коротков глядел на отвисшие огузья его порток, на зеленый поясок, и доводы, казалось, неожиданного решения приобретали убедительность, — ему стало легко.
Дорога шла узким обрезком былого большака. Теперь большая половина его, взвороченная по весне трактором, растила широкоперое, обильно засоренное просо, но, и сведенный в узкий поясок, поросший мягкой, ласковой травкой, он таил в себе напоминание о недавнем величии, о прошедших по нему людях, — и, подрезанный, все еще не сдавался, вольным изгибом прочертил курганы, забрел в балку и отсюда взбежал на увал, перегнулся, зашептавшись с небом, с таким же древним, как он сам, и разделяющим его тоску о былом.
На самом взлобке, согретые косыми взмахами солнца, стояли две ветлы, согнутые, как дальние путницы, трогательные в своем безмолвном решении поддерживать вершинами небо.
За Ветловым Кустом открылись необъятные дали. К впадине Дона сбегали с холмов поля, а за ними — села, бывшие поместья, и надо всем этим держался лиловый шпилек куликовского памятника.
— Это — Русь, — вслух выговорил Коротков, а жеребец, напуганный его голосом, всхрапнул и ринулся под уклон по ниспадающему в низину полотну большака.
В Донских Ключах жеребец бывал не раз и без указки вожжей пробежал прямо к избе Жулиных. Всегда оживленный поселок в этот раз был безлюден, и затихшие избы отозвались на стук пролетки недобрым гудом.
Встретил Короткова сам Иван Петров — худой, костистый, не по летам обвислый. Он сбежал с крыльца и взял лошадь за жаркую морду. Коротков привязал вожжи и, соскакивая с пролетки, весело спросил:
— Ну, как Ключи поживают?
Иван Петров многозначительно кивнул головой в сторону изб, и виноватая улыбка пошевелила его длинные, обкусанные усы. Он сказал, с кряком затягивая узел повода:
— Ключи скоро замка не откроют… Разладились.
В сенях стояла духота, и мухи неотбойно липли на руки и лицо. Наблюдая беспокойно бегавшего в избу и обратно Ивана, оглядев знакомую внутренность избы, украшенной по стенам плакатами, с дерюжной дорожкой на полу, с уголком белой подушки Наташиной постели, Короткову подумалось, что ничего здесь страшного не случилось и приехал он сюда напрасно. Еще не отделавшись от этой мысли, он отказался от чая и спросил о деле:
— Ну, что ж случилось тут у вас?
Иван Петров с размаху сел на скамейку и провел ладонью по усам.
— Случилось то, что нынче-завтра все полетит к дьяволу!
Потом, словно преодолев ненужный сейчас тон радушного хозяина, он стукнул кулаком по столу:
— Больше половины взбунтовались. Навертели им, напели. Сейчас еще бы подержаться, чуть протерпеть, а тут вся работа насмарку. Все это пока неорганизованно, идет за углами, но уже прежнего единодушия нет, все глядят волком. Да вот вы сегодня услышите сами.
Коротков постепенно проникался настроением Ивана Петрова.
То, что было неясно из его слов, дополняли темные, с золотыми искорками глаза, сильные, обтянутые скулы и весь его испитой, до крайности взвинченный вид. Короткову стало неловко: человек измотался и без того, а он его расспрашивает, заставляет повторять то, о чем он без боли не может говорить. Он взял Ивана за сухую, перевитую жилами руку и почти весело сказал: