— Ну ладно. Обомнется. Собрание будет попозднее? Тогда я пройдусь…
Колхозный поселок одним боком примыкал к бывшему имению. От былой усадьбы ничего уж не осталось: здания все пошли на слом, кирпичную ограду, опоясывавшую сад, растащили на печи мужики. Остался только парк. Аллеи — из обомшелых тополей и лип — сплелись вершинами и казались темными коридорами, ведущими в сырой и пропахший прелой листвой подвал, а замыкавшее коридор круглое зеркало реки было похоже на голубое в небо окно. Земля здесь никогда не просыхала, местами на дорожку выбегали небольшие купы папоротников, голенастой снытки, и тощий, испитой ползунок обнимал влажную черноту земли. Коротков, жадно всасываясь в папиросу, вспомнил всю историю этого колхоза. Сюда, за имение, выселилась беднота, безусадебные хозяева и, главным образом, молодежь. Они создали колхоз, им выделили лучшую барскую землю на Дону, отдали этот парк, сад, гумно, — и этим сразу обрекли его на непримиримую войну со старой деревней, Иван Жулин работал за двоих, вел учет хозяйства, на своей лошади беспрерывно ездил в район, в округ, выколачивая по копейкам ссуды, машины, семена. Первый год был проведен с большим подъемом.
Но старая деревня, где у многих колхозников остались отцы, братья, незаметно делала свое дело: слово, намек, а иногда и угроза разрушали воодушевление колхозников, порождали сплетни, невинные с виду намеки. И колхоз заболел мучительной хронической болезнью.
«Тут решаются судьбы всей округи, — подумал Коротков и тверже вдавил в податливый грунт каблук. — Тут надо не зевать».
В голове незаметно начало слагаться решение. Он вздернул плечи, перепрыгнул канаву и очутился в саду. Тут всюду была разбросана позолота солнца, над млеющими травами кружились бабочки и ровным гудом наполняла тишину пчела.
Наташа читала, сидя на куче песка, еще сохранившего отпечатки босых детских ног. Веткой липы она обмахивала себе плечи, задевала косы, и они ржаными свяслами падали на грудь, свисали на книгу, она досадливо замахивала их опять назад. Около нее, на песке, были разбросаны бумажные клоки, чурочки, шар от крокета, игральные шашки. Казалось, сам воздух хранил еще отголоски детского говора и Наташа задержалась тут исключительно для того, чтоб одиночеством смыть с себя следы шумно проведенного дня и явиться на люди очищенной от детских забав.
На шаги Короткова она подняла голову, и на лице ее он не увидел ни особой радости, ни удивления. Не отрывая глаз от книги, она протянула через плечо руку, и, только после того, как Коротков с силой сжал ее пальцы, Наташа вздохнула и закрыла книгу.
— На поддержку брата приехали? Он цепляется, как потерянный. Трудно что-нибудь поделать.
— Подумаем.
Коротков опустился рядом с Наташей и откинулся назад, упершись локтями в песок. Ему видна была одна щека Наташи, — загорелая, с сильно очерченной нижней челюстью, выпуклая прозрачность глаза и шея, низко проросшая светлым пушком. Он слушал ее скупые на переливы слова, глядел на ее то опадающую, то взметывающуюся к волосам правую бровь. Сейчас он трезво думал о том, что Наташа далеко не красавица, у ней очень сильные, почти мужские плечи, но во всем ее строгом облике, в определенности и законченности каждого движения была какая-то сила и женственность. С ней он не мог шутить, как со всеми девицами своего круга, она говорила только о деле, в тоне ее голоса всегда сквозила легкая насмешка, словно она сомневалась в уме и силах своего собеседника. Короткова это задевало, он скоро терял самообладание и начинал горячо спорить, ловя себя на мысли, что он старается этим доказать Наташе, что он лучше, чем она о нем думает. Больше всего его раздражала правая бровь Наташи. В ней, казалось, было сосредоточено все ее упорство, вся недоверчивость к его словам и яд ее небрежно высказанных сомнений. Бровь эта была несколько выше левой, часто вздергивалась еще выше, это придавало лицу Наташи выражение раздумья и даже сожаления о том, что ее собеседник так дурно выглядит.
— Значит, по-вашему, придется плыть по течению?
— Кто вам это сказал?
Наташа обернулась к Короткову.
— Я считаю, что брат сам виноват. Когда колхоз организовывали, он мужикам надавал кучу обещаний — и трактор и средства. Вот этого не надо было делать. Наши мужики мало разнятся от своих детей: если им что пообещаешь, так вынь да положь.
— Не сразу все, будут и трактора.