— Бараны вы иль люди?
Нелепость вдруг задержалась на один миг, взгляды мужиков проследили за полетом фуражки с только что отчищенной блесткой значка до самого ее падения в кучу золы, — и этого короткого обрезка времени было вполне достаточно. Коротков не помнил первых слов, сказанных затихшим, но еще озлобленно сжимавшим кулаки мужикам. Казалось, само время оборвалось на миг и потом потянулось опять, с необычайной ясностью явив взгляду и погожий закат с черными точками галок на огнистом полотне зари, и медлительный ход сытых коров вдоль улицы, сопровождаемый звонкими криками ребятишек, и сами лица подступивших к крыльцу мужиков, различимых до мельчайших морщинок, — пропыленные потом и заботами.
Опять было усилился гул, но в нем уже не было прежнего напора, за минуту до того вспыхнувший азарт остался лишь в сухом блеске глаз, проводивших Ивана Петрова, взошедшего на крыльцо. Коротков стороной как-то упомнил, что у Ивана Петрова оторван рукав рубахи и руки, взявшиеся за столбик крыльца, мелко дрожали.
Сознание своей власти над стоящими перед ним людьми наполнило Короткова покоем и дало голосу убедительную силу:
— Кулаками разговаривать — прием старый, товарищи. У вас тут что-то произошло, но я-то пока об этом не знаю. Неужели у вас не нашлось достаточного ко мне уважения, чтоб предварительно меня осведомить? И тем более, — он возвысил голос и поднял вверх руку, — тем более, товарищи, что ваши действия есть не просто действия недовольных мужиков, на которые можно не обращать внимания. За вами следят, за вами наблюдает не одно окружное село. Вы меня понимаете?
— Мы понимаем! Понимаем! — Евстигней запальчиво тряхнул головой и досадливо отвернулся. — Говори пока, а потом мы скажем.
— С вас берут пример прочие мужики. И неужели вы не только расстроите свое дело, но и собьете своим примером других? Стыдно!
— Ты не стыди! Мы сами наскрозь простыжены! — К Короткову пробился чернявый, ухватистый Николай Семга и, раздирая широкую пасть, шумел изо всех сил. — Ты приехал на жеребчике, слез, поговорил, и потуда тебя видали, а у нас душа разорвалась, не токмо что! — Он рванул на груди рубаху, и от ворота отскочила пуговица. — Душа разорвалась! А все от ваших уговоров. Сулили, умасливали, а что дали? Эх, кляп вам в морду! Я скажу! Ребята! — Он повернулся к толпе и замахал над ней будто привязанными руками. — Сердце сердцем, а об деле говорить надо. Вы как хотите, а я на поле коммуной больше не поеду! С меня хватит! Да и все сыты. Лошадей порезали, сами с ног сбились. Все давай и давай, налегай, ребята, а что получили? И на кого работаем, сами не знаем.
— Верно! В кулак шептать нечего! Люди на лошадь семь душ опахивают, а мы по пятнадцати! Чем мы провинились?
— Влезли, теперь не знаем, как развязаться с вашим колхозом, загреми он в доску!
— И вот! Слышишь ты? — Николай ткнул Короткова в грудь пальцем и с силой топнул об ступеньку. — Земли нам надавали, потешили! А что она нам, земля, коли мы голи голее? Смотри, на деревне люди покупают то, се — хлеб-то почем на базаре? У всех бугры денег, они своим деньгам хозяева, а мы озираемся на кооперацию да зубами ляскаем. Все вам отдали! Отдали! А Иван-то Петров ситнички ест, сестрицу свою обряжает, нами всеми распоряжается!
Опять взмыл говор, готовый перейти в общий крик. Коротков, боясь упустить момент и тем дать объединиться стихийной силе, отстранил Семгу и по-прежнему строго заговорил:
— Ну ладно. У вас есть недовольства. Вы их высказываете. Но почему же для этого вы считаете самым удобным крик? Вчера я… — Мужики настороженно сдвинулись и затихли. — Вчера организовался колхоз в Кривине. И там была речь о вас. — На лицах мужиков мелькнуло любопытство. — Я понял вчера, что вы, ваш колхоз Ключи имеет огромное значение, о котором вы и не подозреваете. Ваша работа и вы сами несете на себе величайшую ответственность за все будущее нашего края. Понимаете? Огромного края! Если вы сорветесь, вовремя не выдержите, весь край на десятки лет задержится на мертвой точке. И вы — настоящие пионеры обновления этой земли, от вас зависит сделать ее цветущей, плодоносной или допустить, чтобы на ней, как столетие доселе, царствовала полынная межа. Я знаю, и вы знаете, что ваш подвиг трудный, но он несет в себе величайшее удовлетворение, перед которым теперешние ваши невзгоды — сущие пустяки, ничтожные недоразумения, которым грош цена.
Близость Наташи Коротков почувствовал как-то стороной, затылком. Он не слышал ее шагов, но неожиданно все тело охватила веселая волна, укрепила голос и дала убедительность словам. И сознание того, что она смотрит на него, слушает, в одно мгновение родило нелепую, но нужную именно сейчас мысль сделать что-нибудь такое необычайное, чтобы закончить это собрание победой, выявить свою силу. Он вздохнул всей грудью, и голос сразу подскочил ввысь: