Насмешливая ядовитость речи Садка отрезвила колхозников. Они проглотили заготовленные восклицания и настороженно воззрились на Садка.
— Мол, дружности-то пока в намерениях нету… До обчества, может, оставить…
Федот сумрачно, как человек, принявший непреложное решение, вылез из-за стола и медленными шагами подошел к Садку. С минуту они глядели друг на друга: один испытующе-пристально, другой — мелкими глядками, то и дело отводя глаза в сторону. Потом Федот взял Садка за пуговицу и раздельно выговорил:
— Не тебе, понял? Не тебе о нашей дружности толковать. Ключи у тебя с собой? Ну, так вертайся, иди сдавать нам склад.
Садок отстранил руку Федота, все еще оглядываясь на мужиков в ожидании поддержки:
— А если я тебе не сдам? Где у тебя такое право?
Увертка Садка вызвала совершенно противоположное действие. Сумрачные до сего времени мужики вдруг заволновались и глянули на Садка враждебно. Раздались отдельные возгласы — и громче всех Матюхи:
— Что? Поперек хочешь встать?
— Раз приказано, не тебе нам мешать!
Федот через плечо глянул на мужиков и еще тверже сказал:
— С собой ключи? Иди, открывай. Сейчас заберем, пока не остыло.
Мужики дружно подкрикнули:
— Вот! Так именно и надо!
Только Горюн в замешательстве ерзал по скамейке и растерянно тянул:
— Грубно-то уж, мать родная! Может отставить? Раз машины по всем, так по всем…
— По всем? — Матюха подскочил к Горюну и замахал над его головой просаленным рукавом. — Ты много работал на этих машинах? Много? По всем — так ты опять их не увидишь! А сейчас они для тебя, для всех, на общее дело!
Садок, смятый общим напором, покорно повернулся к двери. По пути он оглянулся и кивнул Матюхе:
— Уж ты-то больно разоряешься. Для тебя-то пуще всего машины нужны — кнут возить.
Матюха рванулся было к нему, но его остановил Федот:
— Теперь нечего, нечего… Пошли! Свет берите с собой.
Сарай был низкий и темный. Машины стояли в нем вплотную. Вид машин согнал недавнюю нерешительность колхозников. Они лазили между ними, щупали, приседали на корточки. Мечущийся язык лампы бросал на черную внутренность сарая желтые блики вперемежку с черными крылатыми тенями голов. Свет отражался на металлических частях, и казалось, что машины, как потревоженные в неурочное время живые существа, оглядывали пришельцев непонимающими растерянными глазами.
Матюха первое время держал лампу, потом сунул ее ближайшему соседу и протискался вглубь. Тут были: сеялка, сортировка, двуконная молотилка, косилка, конные грабли и три парных плуга. Для колхоза это было богатство. Это было первое, что наглядно убеждало в том, что колхоз не шутка, не плод разговоров, а реальное, как свет лампы, темень ночи и веселое переглядывание мужиков. Машины — это основа. Отсюда пойдет остальное. Матюха носился между тесно сдвинутых машин, щупал, похлопывал ладонью нахолодавшие бока сеялки, цеплялся поддевкой за невидимые крюки, не обращая внимания на треск разрываемой материи.
Машины! В этом слове для Матюхи слышалось что-то широкое, как земля, просторное, как небо, и вместе с тем лучистое, в котором был и смех Саньки, и певучие песни матери, и его собственные думы, возникавшие в нем под унывное напевание рожка.
Машины! За ними стояли люди, много людей, дружные, не такие, как вот эти, осторожно ощупывающие металлические скулы сеялки, — согнутые в плечах, с утруженным взглядом почти старческих глаз, — а другие, которые перевернут землю вверх ногами и заставят ее быть им родной матерью.
Машины! В них был конец бездомной, одинокой маяты, конец людскому сожалению, таящему в себе и презрение и насмешку. Эти безмолвные, застывшие в сознании своей силы машины утверждали его, Матюхино, право ходить среди людей, сознавать свое значение и делать свое посильное дело. Эти машины принадлежат и ему, до сих пор не имевшему даже кошки, чтобы скрасить покойным мурлыканьем долгие одинокие бодрствования.
Его прервал Федот:
— Что, Мотя, здорово?
Он не нашелся ответить, только снял шапку и с размаху ударил ею по сытому чреву веялки. А у ворот все спорил Садок:
— Да ведь я-то при чем? Я только заявляю, что нельзя машины отбирать у товарищества. Мы в нем члены, а вы нет. Кто же, спрашивается, больше-то правое имеет ими распоряжаться? А если завтра другой коллектив соединится — тому где же брать?
— Другого не будет! Это уж тю-тю!
Садок глянул на Матюху, скривил губы и сплюнул:
— Ты-то куда лезешь? Черт вонючий!
— Туда, куда надо. А выражаться нечего.