— Фита какая, подумаешь!
Потом Садок надвинул на уши картуз и ушел. С его уходом среди колхозников опять встала неловкость, каждому думалось, что главное до конца еще не договорено. Кронштадт посморкался в сторонку и сказал:
— А все-таки об нас понимают люди-то, Федот Егорыч, а?
— Ды-ть как же? Что ж я вас зря булгачил-то? Раз уж начали, теперь верти. Эй, Мотя, нам тебя нешто заведующим сделать по машинам? Как думаешь?
Мужики добродушно оглядели Матюху, а он солидно ответил:
— А что ж? Хуже людей, что ли? Авось супротив Садка-то соображу…
— Во! Молодец! Не робок!
— Так и надо, Мотя! Держи нос выше, попадать будут в зубы только.
— А уж, малый, хоть что еще попадет. Ждать надо.
Больше всех чмокал губами и тряс головой Горюн. Его, привыкшего всегда быть в тени, страшила эта кучка отчаянных людей, решившихся пойти против мира. По выходе из сарая, когда Федот щелкнул ключом и загасил лампу, Горюн все оглядывался по сторонам, словно ждал прихода людей, и жевал заготовленные слова оправдания.
Домой Матюха пошел с Горюном вместе, хотя ему было не по пути. Он нарочно затеял со спутником разговор, горячил себя, чтобы показать, что идет он с ним вовсе не потому, что имеет тайные намерения увидеть Саньку, а исключительно в силу увлечения разговором.
— И теперь, я тебе скажу, дядя Ефим, теперь совсем другая жизнь начнется. Не будет такого различия, что я богат, а ты беден. Все равны. Я работаю, ты работаешь, всяк за свою работу и получай. А то что же, у кого было засилие в дому, он — житель, горлопан, а мы как попали под полоз, так и дохни там, не вылезай. И ты зря тужишь. Люди увидят, что хорошо-то, они, смотри, валом повалят. Ты мне поверь.
Горюн шел молча, крякал и ударял рука об руку — разгонял невеселые мысли. Почти у самой избы своей он неожиданно остановил Матюху и, улыбаясь во тьме, сказал:
— А ведь дела-то твои, парень, не дюже веселые… Кабы швах не вышел.
Матюха прикусил язык и оторопело поглядел в мутное лицо Горюна. Он сразу догадался, о чем идет речь, и эта догадка обожгла затылок, затолкала сердце до острой рези. Он судорожно хватнул ртом воздух и спросил, хотя сам знал, что говорит зря:
— Об чем ты?
— Ты знаешь, об чем… Есть такие предметы. Хороший ты малый, а не выходит твое дело… Ну, я пошел.
Матюха проводил взглядом Горюна и не нашел в себе сил сдвинуться с места. Щелкнула сенная дверь. Все затихло.
Долга июньская ночь для того, кому некуда идти и кто ждет от ночи ответа. Долга и молчалива. Спят, запахнувшись в небесное покрывало, сады, спят травы, только звезды, казалось, с силой приоткрывают голубые ресницы в боязни заснуть так же, как убаюканная соловьями земля.
Матюха ждал. Горюн не намекнул даже, о каких делах он хотел говорить, но в этой недоговоренности и был страх, и страх этот касался его и Саньки. Только б она вышла! Тогда сразу потеплеет ночь, звездный свет осветит нехоженые в садах дорожки, зальет голубым светом сердце.
Прислонившись к углу сарая, Матюха не спускал глаз с темных окон избы — они у него двоились, в них мерещился свет, — вслушивался в сыпучую тишину, надеясь услышать избавительный скрип двери. И все время в нем держалась уверенность: Санька выйдет. Он представлял себе, как Горюн, укладываясь спать, сказал о том, что Матюха проводил его до дому, и Санька, притворившись спящей, глядит в черноту избы широкими глазами, ждет теперь, когда заснут мать и сестры, чтоб, накинув балахон, выскочить за дверь — теплой, близкой и нужной.
«Значит, еще не время». Матюха пошел по дорожке, а глубину сада. «Вот дойду до груши, и она меня окликнет». Он нарочно замедлил шаг. Груша все ближе, он уже различает ее ветки, сердце ухает, и в ногах появляется вялость. Вот он поравнялся с грушей, обнял ее шероховатый стан, — но голоса сзади нет.
«Ну, значит, это потому, что я так думал, — решил Матюха. — Надо не думать, тогда она выйдет скорее». Потом он начинал убеждать себя в том, что Санька не выйдет, а в глубине где-то радужным огоньком сверкала мысль, что думает так он с целью: когда уверяешь себя в обратном, ожидаемое непременно сбудется.
Петухи прокричали раз, второй. Небо над бугром стало светлее, и оттуда потянуло холодком. Матюха озяб, и мысли пришли к нему дневные, ясные, очищенные от ночной тягучести и обмана.
Эта ночь отняла у него большую часть его уверенности в том, что в его жизни началась перемена. Санька казалась уже далекой ему и враждебной.
XII
После большого скандала село сдалось — сад перешел к колхозу, и Федот назначил день покоса.