Утро выпало хмурое. Солнце не показалось из-за жидких туч, рассвет был туманный, и на выгоне скотины закрапал дождь. Колхозники собрались к воротам сада вовремя, но у всех было такое настроение, что день пропал. Федот злился, часто выбегал за угол, глядел из-под ладони по всем сторонам неба. Потом махнул рукой и крикнул:
— Давай начинать! Дождя не переждешь! А народ собрать труднее, чем мокрую траву брать. Вваливай, ребята!
Всех кос вышло двадцать семь. Матюха — он послал за себя со стадом отца Кронштадта — старика Переваляя — пошел шестым, вслед за комсомольцем Ваней. Ряды были неровные, приходилось окашивать яблони, и косцы скоро смешались, потеряли черед, только Федот с Гопкиным ровно шли вдоль дорожки и прокладывали коридор через весь сад.
Первые полчаса работали молча, слышно было только повизгивание кос, жесткое покусывание брусков и шорох трав. Но потом совершенно неожиданно проглянуло солнце, развесило на поникших травах сверкающие капли-фонарики, от скошенной травы закурился пар. Мужики разогнулись и все враз вздохнули. А Федот, поднимаясь вверх по тропинке, шумнул раскатисто и с подхватом:
— Закуривай! Верти, у кого есть что!
— Вот это в самую точку! — И Ваня мигнул в сторону Федота. — А если у кого из курительного припаса одни губы только, тому что делать?
Федот миролюбиво глянул на Ваню и в тон ему ответил:
— Тому — точка.
Косцы разбились на две кучки. В одной неугомонный молодняк, смешливый и непоседливый, а в другой пожилые мужики, уже расстегнувшие ворота рубах. Среди них говорил Кронштадт:
— Дивное дело, ребятушки. Вышли — дождь, а сейчас будто другой день. Куда все девалось? И еще меня интересует, — как это с облаков дождь идет? Не иначе облака набучены водой, как вроде студня, а?
Но беседа не была долгой. Федот, бросив под лапоть окурок, поплевал на руки и взялся за косу:
— Ребятежь, начинай! Нам еще шагать-шагать. А то нас засмеют тузы-то.
И он с кряком почал ряд. Опять запели, застонали косы, зажевали сочную покорную траву.
Матюха впервые косил за себя. До сего времени ему приходилось помогать соседям, но и то случалось редко, и настоящей сноровки у него не было. Ему трудно было одновременно уследить за руками и за движением косы. Ручка вертелась в ладони, и коса то шла пяткой по земле, срезая только верхушки трав, то клевала носом в землю и увязала в плотной дернине. Со второго ряда Матюха приноровился к ручке, с силой выдирал прокос, от перегиба набок у него одно ребро заходило за другое и странно сотрясались внутренности. Он обливался потом, но не сдавался, шел за Ваней ходом, норовил взять ряд пошире, стряхивал со лба свисающие волосы, и глаза, привыкшие к зелени трав, отдыхали на мгновение, упираясь в синее небо. Носились в дымчатом воздухе бабочки, где-то пробовали стрекотать жарко и утомительно кузнечики, а в траве, потревоженной промелькнувшей косой, кровяными каплями висела земляника. До второй закурки прошли по три ряда. И когда над головами косцов сиреневыми хвостами потянулся дым, шуток не было слышно: устало ходили груди, вбиравшие острую дурмань табака, в головах постукивала растолканная кровь, в глазах все ходило кругом, качалось, и небо валилось на сторону.
Только Кронштадт не сдержал болтливого языка, сказал, довольно и ласково оглядывая мужиков:
— А ведь косить свое… дружнота какая! Все равно семьей вышли…
Ему никто не отозвался, только Федот глянул на него помутневшим глазом широко и поощряюще.
А Матюха вспомнил, как за два дня до этого, утром, он видел покос на другой стороне реки. Солнце только выплыло, над рекой еще клубами ходил потревоженный ночной туман, и крутые берега на той стороне, поросшие мать-мачехой и лопухом, были темны и мокры, а по самому бугру, четко вычерчиваясь на полотне неба, прошли косцы, процарапали косами золотистую каемку вылезающего солнца. В их ходе было что-то величественное, покоряющее, они были похожи на воинов из сказок, идущих на бой со Змеем-Горынычем, и в воздухе держался четкий стук, будто за бугром ехали разбитые фуры, звеня нескрепленными частями (Матюха после догадался, что то гремели в жестяных брусницах бруски).
Но когда косцы сошли на луг, они перепутались, подняли крик и ругань: начали делить луг. И вместо недавнего величественного зрелища получилась обычная картина сутолочной, злобной мужицкой жизни. Всяк косил свое, спешил, озираясь на соседа, следил за целостью своих рядов, — крики были глуше, но так же злы: усталь лишала голоса отчетливости и силы.
Матюха сидел у самой воды, жмурился на солнце, и в его голове создавалась именно такая, как сегодня, картина: дружная, общая работа, каждый старается не на посрамление соседа, а из желания доказать свою силу и прилежание.