Остаток дня Коротков ходил по совхозу, отдавая распоряжения в конторе с таким видом, словно ничего не случилось. Силину, Лягину, секретарю ячейки Лазутину — подозрительно безмолвным, согласным с ним во всем — он показывал, что с их переглядами он не считается и ответить за себя сумеет.
Его беспокоило другое. Вчерашние зарницы прошли бесследно, тучи утянуло на сторону. Но сегодня закат был огнистый, горел долго, рассыпая кровяную пыль по крышам и верхушкам парка, а небо затягивали жидкие серые облака, они сливались в сплошной войлок, набухали близким дождем.
И в ночь случилось то, чего так опасался Коротков. Дождь пошел несмело, застучался золотистыми шариками в окно, потом сердито зашумел парк, дождь усилился, в желобах зашумела вода глухо и враждебно. Коротков не спал, сидел над старым проектом организации в совхозе молочного хозяйства, сыроваренного и маслоделательного завода. Эта идея увлекла его во время зимних агробесед в деревнях, когда крестьяне жаловались на то, что хорошие слова об улучшении хозяйства утираются в скудость средств:
— Милок, оно, может, и так, а только уж очень много всего надо. И удобрения, и машины, а тут еле-еле пупок прикрываешь. Изняться не с чего. Это у городов, там крестьянам не в пример легче… Торговлишка, продукт сбывают.
И тогда же Коротков засел за проект. Предварительно он высчитал, что в этой местности бюджет крестьянского двора в среднем едва превышает сто пятьдесят рублей в год. Это обухом ударило его по голове. Полтораста рублей на шесть-семь душ, на дом, на хозяйство, в то время как он один тратит за месяц эти ничтожные деньги! И торопливость его по составлению проекта возросла. Он развернул широкую картину обогащения этого края: картофельная контрактация для спиртового завода, слив молока по деревням для совхозовских молочных заводов. Он высчитал, что в радиусе десяти километров совхоз может взять продукцию девяти деревень и сел, в которых более тысячи коров. Если в среднем каждая корова даст в день три литра товарного молока, это составит пятьсот сорок рублей в день, или около двухсот тысяч в год. Двести тысяч рублей будет выброшено на эти поля, соломенные хаты, в этот проклятый застоялый быт. И только через одних коров!
Когда он довел расчеты до конца, прикинул стоимость оборудования завода, транспорта, — перед ним развернулась широчайшая картина тех перемен, которые произойдут здесь только через одно начинание. Он среди ночи побежал к Стручкову, поднял его с постели и совал ему свои расчеты и диаграммы. Стручков долго не мог понять, о чем ему говорил Коротков, но когда разгулялся, то, отзевавшись, сказал по-своему просто:
— А чем мужики коров будут кормить? У них по одной, и то с кормами голову закрутили.
— Корма?
Коротков задумчиво свернул свои расчеты и ушел к себе: он не додумал до конца. Нужны клевера, корнеплоды, а все это возможно лишь при многопольном севообороте, а лучше всего при сплошной коллективизации. Проект был убран в глубину стола отлеживаться, а Коротков, поглощенный весенними планами на каждый день, вспоминал о нем только ночью, и укоры совести не мешали ему засыпать немедленно.
И сейчас, сидя над развернутыми листами, хранившими иссохшие чернильные следы захвативших его когда-то планов, Коротков никак не мог вчитаться в написанное, перед ним вставало более близкое — нескошенные мокнущие клевера, непропаханные пары, и надо всем этим дрожала неосознанная тревога возможных осложнений со Стручковым, с рабочкомом, как раз то, чего он всегда избегал и что более всего убивало в нем всякое желание двигаться, работать. В стремлении избавиться от этих мыслей он достал полученное сегодня письмо отца. С детства знакомый почерк — прямой и тонкий — настойчиво раздвинул плотную стену здешних дел, планов, настроений и нес голоса той жизни, которая текла где-то в окружении милых, изученных до мелочей вещей, раз заведенная и не нарушающая своего хода вопреки всем переменам за стенами квартиры.
«…Сдох кот Петрушка. В последнее время он не сходил с твоего дивана, на нем и околел. Почти каждый день ходит Верочка. Она замкнута, молчалива, много играет, и для нее высшее наслаждение, когда мама начинает рассказывать о твоем детстве. Милая девица!»
Милый старик!
Коротков дома часто ссорился с отцом, но сейчас он ему был дорог даже своими заблуждениями: все-таки на первом плане у него забота о целости сына.
Верочка… У него совсем исчезло из памяти ее лицо, помнились только тонкие руки, всегда пахнущие цветочным одеколоном… И сейчас за туманным обликом Верочки властно проступало другое лицо — загорелое, сильное, но необычайно женственное и мягкое. Оно улыбалось кривой улыбкой не то сожаления, не то укора, и правая бровь упорно сползала на чистоту лба.