— Тут он, больше ему негде быть!
Август опустил стакан и оглянулся на Короткова, мигнув углом глаза:
— Чуишь? Мине на цугундер брать пошла. А я дам бег… покажу ей…
Он решительно засунул бутылку в карман и раскрыл балконную дверь. В него стегнуло дождем, ветер сорвал кожаную фуражку. Коротков, напуганный решимостью Августа, но все еще смеясь, схватил его за руку:
— Куда тебя черти несут?
Август надул губы и потянул руку в свою сторону.
— Ты слышишь? Мине тут каюк будет за твое поживаешь… Мине одна путь в тую сторону. Ну, пускай мине!
— Да ты голову сломаешь!
— Я? — Август весь расплылся в улыбке. — Ты плохо об мине думаешь. Я, — он присел на корточки, потом подскочил на цыпочки и раскинул руки. — Я спланирую. Вот так во. Мине это не пужаить.
За дверью послышались шаги. Август побледнел и опять кинулся к балкону. Короткову трудно было сдержать тучное тело садовника, в лицо ему хлестал мелкими брызгами разошедшийся ветер, он обозлился и почти крикнул:
— Не смей, черт сизый! Я лучше Рабкрина отведу отсюда!
Август покорно отошел от двери:
— Верно? Ну, так делай. Мине же лучче.
Коротков распахнул дверь на лестницу и крикнул в темный провал:
— Вы кого ищете, Августа Андреевича? Так он недавно прошел к ключнику.
Женский голос недоверчиво-злобно ответил:
— Ну не злодей? Опять по воде шлендать!
Она ушла, а следом за ней покинул комнату и Август.
«Вот тебе и быт», — подумал Коротков.
Было смешно и грустно. Потянуло в кровать.
XIV
Земля набухла дождем, была черна и встретила солнце огнистыми брызгами, веселыми отражениями луж на дороге, сытым гамом птиц и радостью человека.
Травы прилегли к земле и заглядывали верхушками в небо, словно высматривали — прошли ли тучи и стоит ли им подниматься.
Сальник прошел в совхоз лесом. Он мог бы пройти и полевой дорогой, но ему не хотелось месить грязь, да и жадность потянула его поглядеть в ранний час совхозовские клевера и… не попадется ли в лесу сподручная плаха. Удача была полная: клевера еще не косили, — значит можно еще заехать ввечеру и накосить острамочка два, а в лесу он наткнулся на две добрые березовые верхушки, оставленные здесь до утра совхозовскими пильщиками. Он хозяйственно снял полушубок, повесил его на сучок, потом впрягся в верхушки с необрубленными сучьями, стащил их в рожь и приметил межу. «Тогда заодно с клевером и захвачу, — решил он, довольно вытирая рукавом со лба пот. — Дураки бросают, а умный всему найдет место».
Дорожка в лесу густо заросла травой, Сальник вымочил штаны до репицы, ветки вымыли ему рыжую бороду ледяными пахучими брызгами. Он улыбался, гладил бороду и заглядывал в небо, разорванными клочками голубого шелка накинутое на лесные вершины. И еще мысль родилась в нем, вызвав довольство: «Встанешь рано — душа пьяна. Эка, благодать какая!»
Когда он перевалил канаву и вошел в совхоз, ему стало скучнее. Вспомнилось дело, с которым он идет, возникло опасение, что его может постигнуть неудача, и он оглянулся назад — не повернуть ли старой дорогой.
Первый, кто попался ему на глаза, был Максим Павлыч. Сальник оглядел его грязные пальцы, торчавшие в зеве разорванной сандалии, жилистую непромытую шею, общипанные, тронутые серебром седины усы и довольно поправил на животе поясок:
— Вона как измотало человека! А какой туз был, уму подумать. На каком экипаже приспособился!
Максим Павлыч поставил у конюшен водовозку и повернулся к Сальнику.
— Дружку старинному почтение!
Он глядел на Сальника блеклыми в сети грязных морщин глазами, пробовал усмехаться одним углом рта, но вместо улыбки у него получалось что-то жалкое, похожее на ухмылку просителя взаймы.
— Чего глядишь, аль не узнал?
— Как не узнать! Дивуюсь я.
— Про прежнее вспомнил? Ну, об этом толковать нечего. Пойдем, покурим.
Короткова разбудил говор. Спросонок он никак не мог определить — утро это или вечер и давно ли звучат эти голоса. В открытую дверь комната за ночь набралась сырости, одеяло было волглое, и от него по плечам бежали холодные струи. Коротков туже поджал к животу колени и, задремывая, вслушивался.
Говорил грубый незнакомый голос: