— Накрутили, наломали, а толку нисколько. А какая угодья была!
— Уж об этом и говорить нечего. Непроворотное дно было, всем хватало.
Этот дребезжащий тенорок был знакомый, но все еще неопределимый.
— Пожили мы тут, как у бога за пазухой.
— Чего и говорить! Слыхать, ты-то ноги в вине мыл.
— Ноги? В ванну шампанское наливал, и то ни во что не считалось.
— А теперь воду возишь.
— И ты повезешь. Товарищи всех к ручке подогнали. Меня кокнули, теперь и тебе недолго ждать. Не нам чета, и то…
— И меня закручивают. Диво небольшое. Натягивают помаленьку. Теперь вот холхозы. Уж очень им на совхозовские поля глядеть завистно.
— А что поля? Разве у Нечаева хуже были? Ты послушай. Недавно я встретил ваших кривинских. Они глядят и ахают — рожь какая, овсы! «Что ж, — я им, — на барские-то так не ахали, хуже, что ли, были? Это-то вас заражает, а раньше в носу ковыряли». — «Глупы были». Авось и теперь не бог знает какое университетское образование получили.
— Оно, как говорится, после пожару шалаш лучше дворца кажется… Ты как тут могдаешься-то? Поденным или на жалованье?
— Пока поденным. Деться некуда, а то я бы им тут нагадил, этим прохвостам!
Коротков нетерпеливо сдернул с себя одеяло:
— Чего они мелют, идиоты!
Под впечатлением доносившейся беседы обмытое дождем утро показалось нелепым, каким-то облизанным, и лакированные листья тополей выглядели искусственными. Все это рождало досаду, хотя в глубине Коротков знал причину досады, к которой никакого касания не имеют ни разговор под балконом, ни тем более сияющее утро.
Сквозь листву парка пробился первый солнечный луч, косым пальцем уперся в развернутые страницы книги, словно указывая самое интересное место. Коротков бессознательно подошел к столу и, вытирая лицо полотенцем, ухватил глазом: «Культура картофеля». Плюнул и захлопнул книгу, откусив краями книги кончик солнечного луча.
Сальник встретил его на выходе из дверей. Он помял поясок на животе и снял шапку. Рыжие усы разъехались в стороны, и колкий взгляд заросших глаз обежал лицо, будто ощупал.
— К твоей я милости. Разговорчик небольшой есть.
Коротков глянул на него, узнал и пошел мимо:
— Пойдем, дорогой расскажешь.
Сальник помялся:
— В одиночестве оно подходящее бы… Люди помешают.
— Ну, что такое? Садись и рассказывай.
На ступеньку крыльца Сальник сел не сразу, обмахнул себе место полою, посморкался и тогда уж опустился тихо, будто в ледяную воду. Начал он издалека:
— Был ты у нас не так давно, людей всех покоя лишил. Вот я и пришел совет с тобой поиметь.
— Чего ж там не спрашивал?
— Там-то? А там и говорить-то не хочется. Все равно собьют.
Он бубнил, перебирал пальцами бороду, и в глазах его все еще дрожала неуверенная усмешка.
— И вот нас теперь отсылают в степь. А за что, спрашивается? Холхоз? Так мы тоже, может, желаем холхоз, только мы обождем временно, как люди нам след укажут. И вот ты мне поясни: можем мы свой съединить или нам запрет будет? Такой, чтоб они нами не командовали, а чтоб по согласке. К нам все иди, разборки не будет, исполняй только дисциплину, будь ты хоть совсем без рубахи.
Коротков понимал, к чему ведет Сальник, на язык к нему просились жесткие слова, но он медлил, ковырял носком сапога вросший в землю кирпич и вслушивался в тягучую, как шум леса, речь Сальника.
— Мекаю я, что ты тоже не по своей воле это колесо крутишь. Так, мол, он мне в одиночестве все до мелочи разъяснит, куда нам клонить и за что держаться. И то я мекаю еще, не нашего ты классу, а этих голодеров держишь очень рьяно. Не хуже ли вашему брату будет от того? Вот вопрос весь.
Коротков не сразу понял последние слова Сальника, они скользнули по поверхности сознания, не задержались, но капли яда просочились в поры и внесли в мысли смуту. И когда он пробежал еще раз запечатлевшийся черед слов Сальника, у него зашумело в ушах и кровь хлынула в ноги. Он еле осилил поднять сразу будто сделавшееся чугунным тело и встал против Сальника. Тот поднял на него поросячьи глазки, — в них уже не было усмешки, они горели тайной злобой, искали в нем поддержки, — и пожевал губами:
— Что, разбередило? А нас оно не так бередит…
Коротков, глядя ему в рот, с силой выпихнул будто одеревеневшие и ставшие колючими слова:
— Ступай ты отсюда к черту!
И, круто повернувшись, пошел за угол. Сзади него тянулось озадаченное молчание, которое хотелось отсечь от себя, раздробить.
У водовозки стоял Максим Павлыч. Он дружественно усмехнулся навстречу Короткову и спросил: