— А это правильность? Картошкой-то? — Белогуров встал неожиданно, раскинул круглые руки и, казалось, сразу заполнил всю комнату. — Никуда это не годится! У нас не барский двор, а советское хозяйство. Мы не только должны платить рабочему за его работу, но и должны дать ему прочие блага. Детей — на общественный счет — раз, всем женам дать работу — два, а не ездить за сто верст за полетчицами. Всех рабочих, имеющих хозяйство на деревне, если будут упорствовать, долой — три!
Он отрубил рукой толстый ломоть вспрыгнувшей ему на грудь тени от головы Короткова и закончил:
— Я предлагаю воевать на эту тему без никаких послаблений.
Бодров замял в жестких пальцах окурок, рассыпав между колен пук огнисто-кровавых искр, и вздохнул во всю силу своих измотанных и прокуренных легких.
— Раз так решим, будем воевать. У меня их пять ртов, при такой постановке я живу хуже августовских кобелей.
Рубцов вдруг вскочил на стол и весело выкрикнул:
— Предлагаю наше собрание переименовать в ячейку «Нового быта» и написать платформу. Организация — так по всей форме!
Его одобрили и долго писали декларацию для подачи в ячейку. Коротков писал торопливо, рука почему-то дрожала, и, обмозговывая каждую фразу, он урывками отмечал свои глубинные мысли: это — настоящее, что выше склок с Силиным, ценнее запугивания Лазутина, и это одобрила бы Наташа.
Когда декларация была написана и собравшиеся потянулись к двери, Белогуров задержался и взял за руку Короткова.
— Мы их этим двинем. Понял? Мы им атмосферу прочистим, если на тебя налегнут.
В этот вечер Коротков опять писал в своей тетради:
«Сколько на земле прелюбопытных людей, только мы, занятые своими делами, часто проходим мимо них и слепо думаем, что люди — это серая масса. Сами мы серы, толкотно проводим свои дни, нет у нас спокойной ясности, оттого и не замечаем мы хороших людей.
Сегодня я проехал из леса через Кривинскую дубраву, — мне говорили, что в самой низине оврага есть строительный камень. После обследования оврага камень оказался первосортным, — надо поднять вопрос о его разработке, — я набрел на стойло. У прудика, под ветелкой, сидели бабы, а около них лежал на животе и мотал согнутыми в коленях ногами пастух. Скрытый бугром, я подслушал их беседу. Говорил пастух. И о чем же? О коммуне, о бабьей доле, о том, как построить жизнь деревни, чтобы раскабалить бабу и сделать ее человеком.
Я заслушался. Пастух говорил коряво, но сколько в его словах убедительности, настоящей жалости к бабе! Всегда взбалмошные, не доступные никакому слову деревенские бабы были неузнаваемы. Они слушали пастуха, качали головами и не перебивали его. Вот это — агитация!
После того как бабы ушли, я присел к пастуху — это тот самый Мотя, который когда-то попался мне на пахоте, — и мы долго с ним беседовали. Он несчастный человек, круглый сирота, живет один, почти безграмотен. Он рассказал мне о том, что делается в селе после создания колхоза, потом вскользь сказал, будто самому себе:
— А у меня… невеста выходит замуж.
И в глазах его, больших и разных по цвету, дрогнула слезовая влага. Мне его по-настоящему стало жаль. Я пожал ему руку и просил заходить ко мне. Странно, этот Матюха виноват в том, что мы сегодня организовали ячейку «Нового быта», хотя он и сам никогда об этом не узнает.
Нынешний день начался у меня скверно, а кончился хорошо. От вчерашних волнений, опасений нет и следа. Скорее бы возвращался Стручков и скорее б Силин устраивал мне бой. Защитить себя в этом бою для меня значит утвердить свое право на дело, на его завершение.
Да, сегодня я решил уволить поденного водовоза Максима Павлыча. Это крайне интересная для бытописания фигура, но в условиях совхозной работы совершенно нетерпимая. Выросший в нечаевском гнезде, не знавший никакого труда, кроме наушничанья барину, он до революции был заведующим всеми лесами (а их было до пяти тысяч гектаров!). Катался на тройках, пил, гулял, сорил сотнями и, как я сегодня узнал, одурело купался в шампанском. Теперь это жалкий человек, по-собачьи заглядывающий в глаза. У него ни средств, ни пристанища. Стручков дал ему работу из жалости. Меня он раздражает тем, что считает меня за человека одного с ним круга, фамильярничает и не стесняется при мне поносить новые порядки, совхоз и т. д. Подлая скотина! Почему он думает, что я понимаю его и втайне ему сочувствую? И сегодня они с Сальником, кулаком из Кривина, организовали под моими окнами дуэт. Теперь я понимаю, почему рабочие косятся на меня. Ах, мерзавец! Я ему сказал, что он больше не работает, но удержался от приказа до Стручкова.