— Небось и так уж знаешь… Без тебя тоже новостей было много. Рассказывать иль погодить?
— Рассказывай, рассказывай. — Стручков, не взглянув на Короткова, продолжал читать, скусывая с большого пальца заусеницу.
Коротков сжато изложил ход хозяйственных работ, — на этот раз Стручков не подогревал его обычными кивками головы, не сказал своего: «великолепно», — и Короткову не хотелось рассказывать.
Молчание висело темным покрывалом, за которым таились обычные для обоих ясность и понимание. Стручков намеренно, — это Коротков знал наверное, — не произносил ни слова, читал и отхлебывал из остывшего стакана густо-янтарный чай.
С балкона заползали сумерки, и колонны казались голубыми. Перед домом ребята играли в городки, дружно топая ногами, спеша закончить дотемна последнюю партию. Коротков поглядел в балконную дверь, хрустнул пальцами и первый прервал молчание:
— Еще, Василий Андреевич…
— Ну? — Стручков вскинул голову и отложил бумагу в сторону.
— Я без твоего согласия высылал трактора в Ключи, вспахал им озимый клин. Считаю, что без этого колхоз мог со скандалом закончить свое существование. Среди наших рабочих есть недовольные, но я утверждаю, что мой шаг правильный и нужный. Ты бы на моем месте сделал то же… Я знаю, этот инцидент еще будет обсуждаться, мне поставят многое в вину, но я…
— Что ты? — взгляд Стручкова испытующе укоротил Короткова.
— Я буду бороться и докажу свою правоту.
— Ну, это и правильно!
Стручков вскочил и встал против Короткова. Вопросы его были колки и обрывисты:
— Скандалили? Хотели разбежаться? На тебя с кулаками? Работать не хотят? Правильно! Взодрали все поле? Угомонились и рады. Вот это так. Великолепно!
Коротков так же обрывисто отвечал и чувствовал, что с каждым новым вопросом Стручкова голос его крепчает, в нем натягивается та самая тугая струна, которая толкала его к мужикам, в работу, к Наташе, — струна действия.
— Я понимаю, что этот шаг мог сломать всю политику в этом крае. Распадись один, ты понимаешь, всего один, и мужики будут отпугнуты от колхозов на годы! Меня не страшит то, что наши рабочие верхи меня всячески дергают. Я этого не боюсь, но меня возмущает, как они не могут понять, что сейчас надо действовать, ломать, биться, а не сидеть в скорлупе бумажных планов! Тут без тебя мы оформили ячейку «Новый быт». Ты не смейся. Эта ячейка, я уверен, сделает из совхоза коммуну, настоящую, крепкую, напоказ всей округе. И мы, администрация, должны пойти этой ячейке навстречу.
Стручков слушал со вниманием, часто хмыкал и отпускал замечания. Потом прошел из угла в угол, поглядел в просвет двери и неожиданно захлопнул ее, оглушив комнату.
— Знаешь что? — Он сел и положил руки на колени Короткова. Голос его стал тих и строг. — Я тебя слушаю и удивляюсь… Серьезно. Я к тебе присматриваюсь все время. Да, это так и должно быть, ибо нам вместе работать, да, ты не свой, не рабочий парень, которого я знаю насквозь. Ты — чужой. Но я гляжу на тебя, и меня занимает вопрос: почему ты такой, Петр?
Коротков почувствовал, как кровь отлила от сердца и в кончиках пальцев закололи тонкие иголочки. Стручков первый раз говорил с ним так, и он не знал еще, что кроется за этим вступлением: его крушение, крест над всеми планами, срам и самоуничтожение или другое, то, о чем думать еще страшнее.
— Почему ты не такой, как твои товарищи, ну, хоть агрономы из района? Что тебя сделало таким?
Коротков хотел было ответить: «жизнь и революция», но не решился перебить Стручкова да и не знал, как сказать это, тоном ли утверждения или запальчиво, защищаясь. Он глядел вниз, и где-то выше его взгляда по комнате плавало белое пятно рубахи Стручкова и говорило раздумчиво и вопросительно:
— Первое время я думал, что ты стараешься показать себя, что на самом деле у тебя на душе свои, осторожные мысли, но потом я решил, что ты просто фантазер, мальчишка, не знающий, куда девать свою ребячливость. Верно, верно! Ты не спорь со мной. И вот совсем недавно, нынешней весной, когда я увидел тебя утром, идущего на поле — бессонного, грязного, с непромытыми, понимаешь, руками, я понял, что ты, Петр, настоящий, преданный нам человек. Настоящий! Понимаешь, такой, какие нам нужны специалисты, с которыми мы все перевернем вверх дном! Вверх тормашками! Все заново! И вот это новое ты видишь ясно и идешь к нему уверенно. Почему ты такой? Вот этого я никак не пойму. Тебя не тянет в город, ты не раскатываешься по отпускам, не показываешь свою ученость, ходишь грязнее грязного, потому что в работе забываешь о себе, встаешь раньше меня… В чем дело? И этот «Новый быт». Я знаю, это твое дело, ребята только поддержали тебя, — и за то молодцы, — правда, нам это надо. До зарезу надо. Пора начинать. Ты и тут первый. Да и эти Ключи. Другой на твоем месте нашел бы тысячу отговорок, он туда даже б не поехал, не то что отрывать машины, просто не поехал бы, а выполнил бы мое задание по совхозу и считал бы себя спокойным. Я не понимаю, а наши ребята и вовсе не поймут. Им дико, понимаешь, что ты, беспартийный спец, делаешь то, что они сами проморгали, ты будто начинаешь их подхлестывать, это им дико, они считают своим долгом тебя укусить.