Степан вдруг дернул себя за бороду и глаза его сверкнули:
— Я-то уйду! Это, значит, не твое дело! Я больше тебя в деле-то стою. Поди-ка, сработай за мое. А вот тебе и пойти некуда! Понял?
— Я и не собираюсь. Только мы, вот такие, скоро вас отсюда попрем, тогда лучше будет, — Бодров тряхнул головой и прошел к двери.
Степан огорошенно огляделся, раскрыл рот, но в эту минуту на сцену у боковой двери вошел Лазутин, окинул зал близоруким взглядом и сел за стол.
Коротков пришел уже во время доклада Силина об итогах социалистического соревнования. Стручкова он увидел сидящим в углу около сцены, хотел было протискаться к нему, но встретил кивок Белогурова, направился в угол и сел между Рубцовым и Бодровым.
Силин, надрываясь, кричал звонко, словно то, о чем он говорил, не могло уместиться в покойно сказанное слово. Он приседал, отступал назад, отталкиваясь руками от невидимого упора.
— Мы с честью выполнили свое слово. Весенняя посевкампания показала нам, что наш коллектив сплочен, дисциплинирован и трезво отдает себе отчет в том, какое колоссальное значение имеет дело соцсоревнования.
Рабочие слушали внимательно, исподтишка оглядываясь на соседей, будто хотели убедиться воочию, так ли они, рабочие, хороши и сознательны, как о них говорят с трибуны. Когда Силин кончил, повисло минутное молчание и голос Белогурова прозвучал громко, отдался в углах:
— Мне слово!
Он протискался между узких скамеек, кое-кого столкнул задом в сторону, встал около сцены — широкий, упитанный — и весело оглядел зал.
— Все это хорошо, товарищи. Мы сознаем, что назначение свое выполнили. Все работали на совесть. Но только не надо упускать одного существенного момента. Товарищ Силин тут ни словом не коснулся той силы, которая давала нам толчок и направление. Я говорю о нашей администрации, о товарище Василии Андреевиче, уважаемом Стручкове, и об агрономе Короткове.
Последние слова он произнес с запалом, побледнел даже и приподнялся на цыпочках. Потом сразу рубнул рукой и оглушил зал грохотом своего необъятного голоса:
— И, дорогие товарищи, я говорю факт! Мы, рабочие, сплоченно шли на дело соревнования. Но кто-то всю нашу работу организовал, подготовил, кто-то не спал, когда мы отдыхали. Верно? Я предлагаю, во-первых, отметить, что наша администрация была на высоте, твердо спаялась с рабочими, и, далее, мое другое предложение: товарища Короткова…
Лазутин неистово застучал о графин карандашом:
— Прошу говорить по докладу! О Короткове у нас еще разговор будет!
Белогуров оглянулся на Степчика, расправил пальцем воротник рубашки и сказал спокойнее:
— Ну хорошо. Я кончил. Только прошу перед «разным» дать мне слово. У меня есть новость, и я хочу…
— Тогда будет видно. — Лазутин удовлетворенно разгладил усы, обратился к собранию, предлагая высказываться.
Речи рабочих были коротки и сбивчивы. Многословные в своих вечерних беседах, здесь они тяжело подбирали слова, в потугах высказаться коротко и по всей форме. И у них получалась путаная вязь из «по всему существу», «если взять во всем масштабе» — тех выражений, в которых они видят проявление той формы, которая их пугала и связывала.
Наконец встал Бодров, откашлялся и натужливо крикнул:
— Товарищи! То, что было, то прошло. А если мы сознаем в себе, что соревнование нас объединило, скрепило наши силы, то надо еще раз нажать. Не за горами уборочное время. Рожь уж вот-вот и под косу. Предлагаю не ослаблять нажима, сказать себе: раз взялся, то доводи до конца. Объявим соревнование еще раз и покажем, что мы в точности исполняем дисциплину и можем работать с прежней продуктивностью.
Ему хлопали долго и дружно. В зале стал шум, говорили все сразу, и теперь речи рабочих получили свою гибкость и ясность.
— Валяй! Пиши!
— А уж мы поднадавим!
После говорил Стручков. Он по-обычному рубил слова, и лицо его казалось каменным, глаза горели сухим огнем. Маленький, гибкий, он среди склонившихся голов слушателей вдруг вырос, и Коротков, глядя на него, чувствовал, какая масса организующей воли в этом человеке и как он умело покоряет слушателей. Он не льстил им, он говорил о промахах, об отдельных случаях разгильдяйства, о неумении беречь время и советское имущество, в его словах была правда, и, высказанная с открытой прямотой, она не вызывала протеста.
Коротков понимал, что сегодня ему придется принять на себя удар со стороны Силина и своих недоброжелателей. По взглядам Дерябина, Лягина он уловил, что они об этом тоже знают и со своей стороны сделают все возможное, чтоб его принизить в глазах рабочих.