— Стираешь? Ну-ка, дай я.
И, не дав ему опомниться, засучила рукава и принялась за рубахи. Стена отчуждения треснула. Тарас вытащил из печки чугун с водой, подал обмылок и, глядя на ловкие руки Лисы, зацвел робкой улыбкой.
— Что значит… баба-то. А я обчикался весь…
Взявшись за дело, Лиса почувствовала себя командиром. Приказала Тарасу снять с ребятишек рубашонки, послала его за водой. Тарас неловко толкался около нее, норовил отстранить ее от корыта, но Лиса гнала его из чулана, замахивалась на него мокрым жгутом перекрученной ветошки:
— Так вот и огрею! Видел? Теперь уж не мешай.
Она провозилась тут до вечера и ушла после того, как ребятишки были умыты, а выстиранное тряпье сохло в избе на протянутых веревках. Перед тем как уйти, Лиса осторожно спросила:
— Ну, как же, Тарасий?
Тарас не понял, о чем она хочет спросить, длинно заговорил о долгах банку, о новой бумаге, полученной на днях, где была угроза лишить его земли. Говорил он об этом виновато, словно несчастье сваливалось на голову по его оплошности. Лиса глядела ему в лицо — сморщенное лицо сорокалетнего старика, с овечьим выражением блеклых глаз, с редкой, давно не мытой бородой. И как-то стороной ей подумалось о том, что этот человек был молод, умел небось смеяться и думал, что впереди будет хорошая и радостная жизнь. Она вздохнула и положила руку Тарасу на плечо:
— Женись сперва-наперво. Без бабы тебе арест. И ребята… чужая мать наплачется.
Тарас проводил ее за порог, и, удаляясь, Лиса видела, что он все еще стоял в раме двери, глядел ей вслед и часто сморкался.
Но эта помощь слабосильному мужику не прошла Лисе даром. По Дворикам прошла худая молвь, бабы засудачили на все лады, открыто смеялись в лицо Лисе и называли ее полюбовницей Тараса. Потом ребята ночью подвалили жердями утлую мазанку Тараса, а Лисе испачкали двери дермом. Тарас пожаловался Маку, грозил судом, но Лиса в драку не вмешалась: знала — будет хуже. Она поплакала тишком и, подсучившись, вымыла двери и окна.
Надо было жить.
25
Частые поездки Дорофея Васильева в Зверево увенчались успехом. Раззадоренный ловкой свахой, Уюй решил жениться. Больше всего его соблазняла возможность кататься на жеребце тестя: захудалый баринок никогда не имел лошади и способ передвижения знал пеший. На покров были назначены смотрины.
В доме Борзых все пришло в движение. Дорофей Васильев не хотел ударить лицом в грязь перед новой родней, закупил посуды, всяких вин, закусок. Целыми днями подсчитывал расходы, кряхтел и с надеждой взирал на мутные лики божницы.
Бабы взялись за Аринку. Даже Доня вдруг переменилась по отношению к невесте, принимала участие в сборах и хлопотах, учила ее, как ступать перед женихом, что говорить. Аринка растерянно оглядывалась и еще пуще тупела. Доня показывала ей, как надо ходить по избе, как садиться и как взглядывать на жениха. Двигаясь по избе, она молодо вздергивала плечами, томно улыбалась, и, глядя на нее, Марфа тускнела, со вздохом говорила:
— Нам хоть и не до таких фигур. Ишь ты, как пава. А ей где же так скомандовать?
Аринка теперь стала самой приметной в доме. Она не снимала праздничного наряда, целыми днями сидела на лавке и жевала. Ввертываясь за чем-нибудь в избу, Петрушка не упускал случая осклабиться и подтрунить над «дворянкой».
— Отъедайся пока. А то в дворяне влезешь, голодной насидишься. А, дворянка? Не чуешь, прибавляешься или нет? Хотя ты и так тюпа-тюпой. Эна, ртино-то разодрала!
Его отгоняли бабы, совестили, а Аринка начинала реветь. Дорофей Васильев, дознавшись об этом, сказал Петрушке коротко:
— Ты, скобызек! Отзынь, а то…
Петрушка ссутулился и больше Аринку не трогал.
День смотрин выпал серенький, ветреный. Петрушку подняли до света. Дел было ворох. Все спешили, горячились, кричали друг на друга. Мыли, скребли, чистили. Доня с Верой вертелись около Аринки, подшивали, мерили, гладили. Марфа, задыхаясь от печного жара, управлялась у печки. Ей помогал Птаха, подвязавшийся фартуком. Он исходил потом и сиял довольством: пробовал всякое варево, облизывал пальцы и сыпал подбодряющими словами. Петрушка завидовал ловкому пройдохе, голодно сглатывал слюну. Ему с Корнеем приходилось работать на дворе, кормить скотину, чистить крыльцо. Один Дорофей Васильев, с утра обрядившийся в новую поддевку, с медалью на красной ленточке, был без дела, сидел в горнице над сундучком и тяжело вздыхал: мучили расходы.
Гости приехали раньше, чем их ждали, и когда по выгону продребезжала перекривившаяся тележка, взятая женихом у попа напрокат, Доня с Верой оказались еще неодетыми, и гостей встретил один Дорофей Васильев.