— И-их! Подтаяла!
А вотчим жениха давно обессилел и, уткнувшись головой в тарелку со студнем, сладко похрапывал.
Уюй лез к Доне целоваться. Та подсовывала ему Аринку. Разошедшийся баринок не замечал подмены, тыкался к Аринке, обнимая ее за шею. Аринка хмыкала и отталкивала его локтем.
И когда тележка, нагруженная гостями, продребезжала по выгону, Дорофей Васильев расстегнул ворот рубахи и сел на лавку.
— Ну, полдела сделано. Быть Аринке дворянкой, а мне помещиком. — Он дотянулся до Дони и ткнул ее пальцем в горячий бок: — Хороша штучка-то?
26
Туманы чередовались с заморозками. И когда степь куталась в молочно-серое покрывало, в Двориках, и без того унылых, нечем становилось дышать. В туманы плакала бисерной слезой земля, обтрепанные ветром травы, и окна натопленных изб истекали крупными каплями пота. В заморозки прочищались дали, по небу недобро тащились с севера белесые облака, тогда бил под пелены колкий ветер, выгонял из глаз слезу, пронизывал насквозь. Ясные дали не облегчали тяготы: пустые поля казались бесконечными, и черные дороги наводили уныние, будто тянулись в пропасть.
Сизую зелень озимей выбивали лошади, овцы. Ребятишки, бродившие за скотиной, часто хлопали кнутами, жгли дымные костры. Обнаглевшие в туманы волки пробегали стаями, порывались пробиться в отару овец, и вечером, удрученные неудачей, долго и противно выли.
Первый снег выпал на покров, а в день Кузьмы и Демьяна установился санный путь. Новую зиму в Двориках встречали по-разному.
Дорофей Васильев праздновал победу над Уюем. Свадьба унесла много денег, харчей, но тешила весенними планами: молодой зять послушно лез к тестю в пасть, отдавал с ярового сева всю землю.
Ерунов, произведя строгий подсчет приходо-расхода, довольно гладил лысину, намечал покупку на откорм лошадей и коров. Кроме всего прочего, он долгие осенние ночи обдумывал с Галкой план нового предприятия. По всем видам, расчет был прямой: ближайшая крупорушка и маслобойка были от Двориков в десяти верстах, да и в Бреховке нет хороших приспособлений по этой части — на подвоз можно было рассчитывать.
Подогреваемый надеждами, Ерунов молодо толкал Галку в сухой бок:
— Одолеем, подружка? А?
— Дал бы бог… А то, гной им какой-то…
Галка послушно повертывалась к мужу лицом, утешала его перезрелыми утехами.
А тамбовцы переживали очередную тягость, бродили, не находя себе места, глядели в неприветливое небо и растерянно хлопали о полы обвисшими руками. Платежные листы банка напоминали о тяжелой расплате за землю, полученную в вечную неотъемлемую собственность — «владеть, пользоваться и распоряжаться». Угарная радость первых двух лет, порадовавших урожаем, широтой неомраченных планов, давно прошла, и нынешний год, скупой на хлеб, казался острой гранью, которую не перешагнуть. Артему, Лисе и Тарасу, помимо платежных листов, старшина с видом особого почтения вручил еще дополнительные листки: извещение банка «о миновании сроков погашения задолженности, что влечет за собой лишение права владения участком и продажу имущества с торгов на погашение банковского долга».
Эти трое теперь были у всех на виду, всякий интересовался тем, как вывернутся они из готовой петли.
Дорофей Васильев сидел в горнице один и ел горячие пышки, макая их в блюдечко с хреном. Горькая приправа драла рот, выгоняла на ресницы слезу, отчего горница казалась более чем обычно светлой и теплой. Из черной избы доносился говорок Птахи, смех Корнея и богомольное ворчание старухи. Дорофей Васильев глядел в окно, вздыхал и опять принимался есть.
Тарас протиснулся в горницу боком. У двери он задержался, обежал взглядом стены, раскрыл было рот, но сейчас же сомкнул губы и закрестился в угол. Он был в рваном полушубке и в лаптях. «Вот это гостек», — подумал Дорофей Васильев и степенно опустил глаза, давая гостю откреститься. Кивнув по груди в последний раз, Тарас поздоровался и по указке хозяина сел на край лавки. Он избегал встречаться взглядом с Дорофеем Васильевым, часто шмыгал носом, на вопросы отвечал односложно, будто берег слова для более нужного случая. Дорофей Васильев, раздумывая над целью прихода Тараса, машинально щипал пышку и, помокав в хрену, совал в рот. После одной неосторожной помочки заперхал, затряс бородой, крякнул так, что отдалось в углах горницы. Тарас неожиданно улыбнулся.
— Хрен? Он зол нынче. Ты бы потише.
— Ничего. — Дорофей Васильев отер рукавом слезы. — Глаза будут чище.
— Это верно. Он продерет.
И, осмелев от собственной улыбки, Тарас переложил шапку из руки в руку, решительно выговорил: