— Вот еще усидим одну посудинку, тогда и придумаем. Малаша, нацеди-ка еще одну!
Малаша вплыла в горницу. Поп поглядел на нее и загадочно подмигнул глазом.
— Там налей тому… спутнику-то. Да не распускай с ним шашни-то. То-то!
И Дорофею Васильеву было приятно и от заигрывания попа, и от широкой улыбки Малаши, слегка рябоватой, но постановистой и складной бабы, и от мысли, что даже его кучера Птаху угощают, как гостя.
День быстро потускнел, и сад за окном затянула вечерняя синь. Желтой блесткой обозначился кончик церковного креста, ухвативший последний луч скупого зимнего солнца. Митрий распахнул рясу и, поглаживая живот, весело похаживал по горнице.
— Говоришь, вскрывать желают? Ну, а если мы не дадим?
— Против закона…
— Закон — дурак. Понял? Закон можно по-своему повернуть. Не знаешь как? Тогда я тебе должен разъяснить. Только вот что… Продай жеребца!
Дорофей Васильев рванул бороду и прикусил палец.
— Жеребца? А на кой тебе он? — Но сейчас же переменил тон («Уж и глот этот поп, чтоб его разорвало!»): — Я не о том, а это можно… В своих руках.
Поп опять весело зашагал.
— Сколько хочешь?
— Ты это без смеху?
— Какой смех, раз торговаться начинаем!
— Надо подумать.
Но Митрий подошел к нему вплотную и взялся за крючок поддевки.
— Ты будешь думать — и я тоже начну. А делу-то твоему отсрочка вредна получится. Возьми полторы сотни.
Дорофей Васильев глядел попу в лицо и чувствовал, как тот обволакивает его теплотой и пением хорошо поставленного голоса. «Две сотни в карман кладет, злодей». Но помимо своей воли Дорофей Васильев топнул ногой и тряхнул руку попа:
— Быть по сему! Наживаешь, батя, но у нас хватя!
Решимость и веселая присказка развеселили Митрия. Он долго хохотал, сотрясая живот, и на глазах у него выступили слезы.
— Верно! Расколи тебя ослица валаамова!
И когда веселый торг закончился, Митрий вдруг стал хмур, и голос его преисполнился твердости и силы.
— Теперь слушай. Дело твое не стоит яйца пасхального. До весны вскрывать не будут, а весной мы на другой голос запоем. Кого вскрывать? Упокойника? А где его могила? Ты знаешь?
— Да… ведь…
— Поблюди слова для более нужного. Могила его у нас. Мы можем ее затерять.
— Ва!..
— Не вакай!
Дорофей Васильев только теперь понял умного и веселого попа. Он, не стесняясь чина и звания своего собеседника, схватил его за плечо, притянул к себе и поцеловал в маковку.
— Задека ты, пропасть те совсем, хоть и волос у те долгий.
Поп умилился.
— Не суди попа по волосу, а по хорошему голосу.
Отъезд от приветливого попа был веселый. Птаха, набеседовавшийся с дородной Малашей, выписывал ногами кренделя, долго не мог подвязать жеребцу повод и все порывался спеть «Калинушку». Поп стоял на крыльце без шапки, в одном подряснике, и от головы его, схваченной инеем, поднимался тонкий парок. Он держался за столбик и, еле выговаривая слова, твердил одно и то же:
— А коня пришлешь. Не загони только.
— Сказано! — Дорофей Васильев махал рукой и чувствовал, как его валило на сторону, и рот стягивала зевота.
За селом жеребец пошел ровной рысью, поекивая селезенкой. «Жалко коняшку», — вертелось в голове Дорофея Васильева, но тотчас же вспоминалось обещание попа, и легкая волна радости сглатывала взметнувшуюся скупость. Птаха сидел к нему боком, бормотал что-то и отчаянно крутил головой. Потом повернулся и крикнул в самое лицо:
— А уж баба у попа! Ах, чистый оладух!
Дорофей Васильев хмыкнул и, проникаясь близостью к пьяному работнику, успокоил:
— Наша Донька лучше.
— Донька? — Птаха плюнул на сторону, но не осилил сплюнуть, и плевок застыл у него на бороде. — Донька не баба, а портрет. Только гибнет она около Петрушки. Он, понимаешь, Васильич, он еще опоюх, а ей надо гренадера да с походом еще.
Дорофей Васильев широко раскрыл рот, хватнул морозный воздух и растерянно огляделся. Ночь куталась в черноту дальних оврагов, звезды проглядывали в редкую худобу жидких облачков, качались, будто подсмеивались. Нет, он не спит!
— Какой Петрушка?
Птаха чуть не выпал из козырьков от удара в бок и удержался за хозяйский рукав.
— Эк, мал, как ты поталкиваешь-то! Уронить мог. Ведь мне смерть живая. Разве я эту машину мог натлить в таком обмяклом виде?