Неудачная свадьба Аринки ослабила крутой узел семьи. Большие траты, богатое приданое, свезенное к Уюю на трех подводах, вконец извели Веру, она пуще похудела и не давала мужу покоя.
— Видел? Как помещицу проводили! А мы с тобой на башмачонки дочери не можем сколотить. Теперь ее дьявол на всю жизнь на нас повесил. Не доживи века, околеешь и радости не увидишь.
— Ну, ладно тебе! — Корней мучился собственным бессилием и от тоски поколотил Веру. Он чувствовал, что стычки с отцом не миновать и заранее покрывался липким потом.
А Вера, плача злыми, мелкими слезами, не унималась:
— Теперь эта с Петрушкой спозналась. Новый хозяин находится. Они нам палки в дому не оставят. Как хочешь, хоть ты провались тут, а я уйду! Загреми он, этот дом! Блаже сумку через плечо повешу.
В последние дни старик часто уезжал. Без него Корней покрикивал на Петрушку, на Доню, а сам валялся на кровати. Марфа, чувствуя, что сын затевает недоброе, предусмотрительно предупредила Корнея:
— Мотри, милый. Сам доберется, студено тебе будет. Чего ты фурчишь?
Корней глянул на мать через плечо и небрежно ответил:
— Боялся я вас!
— Постой, побоишься! Не такие были храпцы, и то он их обламывал.
— Как бы не обломал!
— Ах, враг клинястый! — наконец обиделась Марфа. — Ты кому грозишь-то, а?
— Учи лучше свою тятюшку-дворянку.
— А что, она тебе поперек горла встала? Сестра стала неудобна?
— На кой она мне черт, такая несклепица!
Марфа, поджав губы, отошла, заохала и начала составлять себе какое-то успокаивающее пойло. Но брешь, пробитая в стене семейного спокойствия, зияла и дразнила обилием поводов для личных обид, счетов, готовых прорваться и поставить тишину в избе «на попа». Марфа в десятый раз принималась считать капли, ворчала, будто себе под нос:
— Ишь, наработали! Ими и дом держится. Без них всем арест придет! Работнички!
Корней переваливался на кровати с боку на бок и в тон матери отвечал, поддразнивая:
— Конечно, мы не работаем. Мы только сундуки набиваем да празднуем. Всяких гнилых баринков ублажаем. Слава богу, не в последний раз. Пока ее выдадим — человек сорок обуем-оденем.
— Да ты-то при чем? Твоя-то какая забота? — Марфа потеряла счет каплям и опорожнила весь пузырек в кружку. — Лихоманка запятнанная! Ишь как жена-то тебя навострила!
— Он сам про себя знает. — Вера рывком глянула на свекровь и ниже склонилась над шитьем.
Корней поднялся, сел на кровати:
— Я сам про себя знаю! Света не вижу в работе. Я гнись, а черт-дьявол блаженствует! Нет уж, хватит! Я на чертей не работник!
Молчавшая доселе Доня подняла голову и растянуто улыбнулась:
— Ишь, делиться хотят.
— А ты… — Корней кинулся к ней и занес над головой кулак. — Ты… — Он мгновенно сбавил тон и задохнулся. — Ты… В тебе вся загвоздка. Распутная стерва!
Доня не приняла вызова и через силу улыбнулась.
— Ты мне не муж, а я сама себе хозяйка. Вот что, Корней свет Дорофеич!
Петрушка, читавший у окна, только теперь оторвался от книги и поглядел на петушившегося Корнея:
— Вы бы в матерки схватились. А так очень уж тихо получается.
— Я!.. Ты… — Корней замахал руками, не зная, на кого обрушиться.
Брань тянулась весь день, продолжалась и в сумерки. Уставшего Корнея сменила Вера, она кричала изо всех сил, на шее у нее надувались синие жилы, и только теперь все поняли, сколько в этой бабе зла и неуемной ядовитости.
Когда под окном зафуркал жеребец, в избе все притихли. Петрушка выскочил в сени, столкнулся с Дорофеем Васильевым. Тот поддал ему локтем и до отказа распахнул избяную дверь.
По тому, как Дорофей Васильев рывком сбросил на пол тулуп, скинул в угол шапку и, не глядя ни на кого, сел за стол, всем показалось, что домашнюю брань он слышал от слова до слова, и теперь начнется расправа.
— Ужинать собрать аль погодить? — первая решилась нарушить молчание Марфа и с надеждой поглядела на бороду мужа.
— Я наужинался. Сыт до горла.
Дорофей Васильев положил руки на стол и поглядел перед собой широкими, ничего не видящими глазами. Потом перевел взгляд на Доню, державшуюся у печки, и скрипнул зубом. Та, поняв, что он хочет ее вмешательства, кашлянула и сказала, будто невзначай:
— А тут уж к дележке нацыкнулись.
Корней вздрогнул и отвернулся в угол. Марфа поглядела на Доню и укоризненно покачала головой.
— К какой дележке?
Во взгляде Дорофея Васильева мелькнула искра заинтересованности, он пытливо оглядел Корнея. Тот понял, что отступать поздно, отчаянно взглянул в сторону Веры и обреченно встал на ноги.