В углу комнаты, до самого потолка, окрашенная серебряной краской, — печь-голландка. Если заглянуть внутрь, то можно увидеть трубу с дырочками и синие языки пламени. Дверца круглой печки приоткрыта. Спеша к окну, я все же загляну внутрь. Это такой ритуал, — посмотреть на огонь в ожидании снега. Нет ничего прекраснее, чем снег и огонь.
Но еще вчера был дождь. Папа принес огромную живую елку, ее наряжали, несмотря на серую заоконную сырость, делая вид, что все идет по плану... Бережно вынимали из папиросной бумаги потускневшие игрушки тонкого стекла: золотых медведей, шишки на прищепках, дятла, часы, бусы, девочку-эскимоску, красную, ужасно хрупкую корзинку с прозрачными подснежниками, краснощекого красавца Деда Мороза и маленькую Снегурочку, обсыпанных мелкими, как песок, стеклышками. Под елку уложили вату, сверху — «дождик». Вот тебе и «снежок», Ануля...
Бабушка и дедушка спят. Их большая кровать из карельской березы стоит в зале в окружении разновеликих серванта, горки, трельяжа и шкафов. Вот мой любимый красный пуфик перед огромным зеркалом, старинная фарфоровая пудреница с нежной пуховкой и розовый тальк. Как же хочется потихоньку залезть в нее носом, пока бабуля спит... Но мне нужно к окну.
Еще чуть-чуть, и наступит минута острого счастья! За тяжелой занавеской открывается прекрасный вид. Крупными хлопьями падает снег: яблоня, слива, навес над стареньким запорожцем, дорожка в соседний дворик, и калитка, и смородиновый куст, — все укрыто туманным, снежным одеялом. Лишь кое-где чернеют влажные, курящиеся пятна теплой южной земли.
Наконец, свершается то долгожданное, ради чего живешь последние полгода, начиная с первых прохладных осенних дней. Ощущение праздника накрывает волной восторга, до кончиков волос, до мурашек...Совершенное, эстетически выверенное, прекрасное, умиротворяюще чистое, матово-белое... счастье.
Просыпаются бабуля и дедушка. Я прыгаю, хлопаю в ладоши. Огонь в печи, бабушкино верблюжье одеяло, нарды на журнальном столике, аромат шоколада в серванте, — всё на своих местах... Потому что тридцатого декабря в Ташкенте выпал, и не тает белый снег.
Сейчас придут сюда мама и папа, прабабушка потихоньку выйдет из своего уголка на теплой, дышащей медом и оладьями, веранде; проснется кудрявый, всегда веселый дядюшка. Будет медленно течь самый обычный предновогодний день, с сервировкой стола крахмальными льняными скатертями и салфетками, холодильником, полным салатов и деликатесов, размеренным тембром известных на всю страну телеведущих, премьерой очередного новогоднего фильма!
Но более всего этот праздник запомнится гуляньем с папой, холодными ладошками, которые мама, обнимая меня, положит погреть крест на крест на свои теплые плечи под шерстяной кофтой.
Оливье и домашняя буженина, селедка с желтым майонезом и дольками лимона, фаршированная рыба, шпроты, соленья, сациви, лобио, волованы с икрой, конская колбаса «Казы», рассыпчатый, с головкой чеснока и изюмными глазками, плов, золотисто-ореховый чаг-чаг, пашмак и московский сыр, сине-белый чайник с пиалами, ароматный шоколад фабрики «Уртак»... Нехитрый набор деликатесов, среди которых ни один сегодня невозможно в точности повторить.
Спокойная и теплая, размеренная праздничная трапеза. Семья, где все живы и счастливы. Белая январская ночь кружится снегом в серебряном свете фонаря. На полу папа и дядя Женя собирают игрушечную железную дорогу, вокруг бегаю я со своими бесконечными вопросами.
Скоро прозвенят бокалы, мама зажжет свечи на финской медной карусельке-елочке, которая будет, нагреваясь, кружиться, позвякивая и шурша.
В доме по улице Пушкина, 75 наступит счастливый Новый, 1980 год.
Будьте как дети
Это обычный тротуар. Слева арык, справа — живая изгородь, листопад в конце октября — начале ноября. Дом с характерным фасадом, заковыристые решеточки: после землетрясения 1966 года город строила вся страна и душу вкладывали. Одинаковых домов, особенно в центре, не было. И вот иду я тут, пятиклассница, колготки, вытянутые на коленях, с портфелем, кофта перекинута через руку, болтается до земли, в коричневом форменном платье. Длинные, мечтательные пешие маршруты по журчащим арыками дорожкам... Неторопливые...
В детстве было так много времени, что, похоже, с лихвой искуплена им вся моя дальнейшая жизнь. Время закончилось здесь. Сейчас его нет, просто нет.