— Спасибо вам, дорогая Вера Кирилловна, — ответила я с признательностью.
Я не осуждала эту неисправимую придворную даму, после уроков последних двух лет. Я поняла, как важны были предупреждения моего отца в отношении справедливости, ведь я на себе испытала, что это такое — марксистская справедливость.
— Вера Кирилловна, — добавила я, когда она поцеловала меня в щеку и встала. — Кроме няни и Бориса Майского, только вы знали, что значил для меня Стефан. Я хотела бы, чтобы все оставалось по-прежнему. Вы не говорили о нем профессору Хольвегу?
— Я не скрывала, что вы любили князя, как брата, — сказала графиня, сохраняя осанку бывшей фрейлины, обученной осмотрительности и такту. — И теперь, к слову, я должна предостеречь вас относительно профессора Хольвега. Он ведет себя как собственник, уж очень он покровительствует вам, как будто — это, конечно, нелепо — он считает себя вашим мужем. Вы должны быть твердой, дорогое дитя, и должны указать ему его место.
— Его место? Вы говорите о нем, как о человеке из низов?
— О, я знаю, он чрезвычайно интеллигентен, даже культурен. Но он не из нашего круга.
— То есть не из того правящего класса, один из представителей которого отдал Россию большевикам! И слава Богу! — сказала я. — Пожалуйста, попросите профессора Хольвега зайти ко мне прямо сейчас.
— Дорогое дитя, вы совсем устали. Вы должны сначала отдохнуть. — Графиня Лилина поднялась в сильном волнении.
— Это вы, Вера Кирилловна, ведете себя как собственница, — с раздражением заметила я. — Я желаю видеть его немедленно.
— Как угодно.
Немного погодя, когда сестра померила у меня температуру и устроила меня поудобнее, Алексей сидел у моей постели, дрожа от волнения.
— Я не могу сказать, как я счастлив видеть вас вне опасности, Татьяна Петровна.
— Алексей, — я нежно посмотрела на него. Несмотря на плохо сидящий мешковатый костюм, он все еще носил математически аккуратную эспаньолку и имел вид ученого, который ничего не оставляет на авось. Это был все тот же надежный и приятный мне человек, кого я ощущала рядом в течение всех месяцев путешествия и моей душевной болезни. Он парил надо мной, как добрый ангел, ограждая от любой опасности.
— Алексей, дорогой, как я могу отблагодарить вас?
— Пожалуйста, не стоит меня благодарить. Все это прошло, забыто…
— У меня такие туманные воспоминания о нашем путешествии. Я думала, что мы едем в Польшу.
— На литовской границе шли слишком тяжелые бои, так что я решил ехать на юг Украины. Мы попытались прорваться в Подолию, где в случае необходимости могли рассчитывать на помощь в еврейских поселениях. Это тоже не удалось. И вместо этого, пропетляв по огромному пространству и пережив самые нелепые приключения, мы оказались здесь, в Крыму.
— Я хочу услышать обо всем этом. Но сначала скажите, что вы знаете о смерти моего кузена Стефана? — Алексей нервно заерзал в кресле, а я добавила: — Вера Кирилловна сказала, что вы можете подтвердить ее слова.
— Вера Кирилловна! — Алексей с трудом сдерживал свои чувства. — Она могла бы сдержаться, пока вы не окрепнете.
— Я достаточно окрепла. Так что вы знаете?
— Бандиты захватили и ограбили вашего брата, вот и все. Потом они расстреляли его вместе с другими пленными. Дурацкая и нелепая смерть, вполне достойная этой дурацкой и нелепой гражданской войны. Я глубоко сожалею, но вы ведь уже пережили смерть князя Стефана раньше. Можете пережить ее и снова. А ваша задача теперь — жить! — За стеклами очков его глаза вспыхнули прежним огнем.
— Я знаю это. От жизни нельзя отказаться, но она кажется такой скучной, такой… бессмысленной, — говоря эти слова, я понимала, что это было не только эгоистично с моей стороны, но и жестоко. Разве не было у Алексея причин думать, что он мог бы придать новый смысл моей жизни? И не поддерживала ли я своим молчанием эту веру?
— Как вы можете говорить такие вещи, Татьяна Петровна? Есть знания, есть великая музыка, искусство, есть красота в природе, — Алексей тактично не упомянул никого персонально.
Я посмотрела в окно. Сквозь длинные муслиновые занавески и каменную балюстраду балкона синело море, такое же, как небо на расписном потолке в моей комнате. Да, Алупка была щемяще красива. Но не была ли красота мира насмешкой и тяжким бременем?
— Покуда у нас есть деятельный ум, жизнь не может быть бессмысленной, — продолжал Алексей. Но я-то жила сердцем, а не умом! Да и сердце без Стиви было живым лишь наполовину.