Катерина стояла у окна. Халат был сброшен на спинку кресла. На ней — та же шёлковая сорочка, но теперь она казалась почти прозрачной в этом свете. Волосы распущены, тёмным водопадом по спине.
Она обернулась.
— Вы не спали, — сказала она. Не вопрос.
— Нет, — ответил он честно.
Она подошла ближе. На этот раз — вплотную. Между ними не осталось воздуха. Только тепло и медленное, обоюдное дыхание.
— Дом не любит спящих гостей, — произнесла она тихо. — Он предпочитает тех, кто делает выбор сам.
Алексей посмотрел ей в глаза. Впервые — без смущения.
— А вы? — спросил он. — Что предпочитаете вы?
Пани Катерина улыбнулась. Не холодно. И не ласково.
— Я предпочитаю тех, кто не уходит.
Она подняла руку и коснулась его груди — легко, почти невесомо. Но от этого прикосновения у него перехватило дыхание.
За их спинами камин негромко треснул.
Дом слушал...
Конец второй главы.
Глава 3. Первое прикосновение
Глава 3
Пани Катерина стояла так близко, что Алексей чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань сорочки. Её ладонь покоилась на его груди — легко, почти невесомо, словно случайно. Но от этого прикосновения у него перехватило дыхание: ощущение, будто под её рукой не ткань, а само сердце.
Катерина не двигалась. Только смотрела — в упор, не мигая. Серые глаза были спокойны и холодны, как гладь воды перед омутом.
— Вы дрожите, поручик, — сказала она тихо.
Он хотел ответить, но во рту пересохло; слова застряли глубоко внутри. Он понял: сейчас нельзя отворачиваться. Ни телом, ни мыслями.
Катерина едва заметно улыбнулась.
— Не бойтесь. Пока…
Её пальцы сжались — внезапно и точно, через ткань рубашки. Не ласково. Больно — ровно настолько, чтобы он втянул воздух сквозь зубы. Боль вспыхнула коротко, оставив жгучий след.
— Вот так, — прошептала она. — Я люблю, когда больно. Когда остаются следы.
Алексей не отстранился. Не смог.
Она отпустила его так же резко, как и коснулась, оставив под рубашкой тёплое, пульсирующее жжение. Он почувствовал, что назад пути нет.
— Разденьтесь, — сказала Катерина.
Это не было просьбой.
Он замер.
— До пояса.
Алексей расстегнул рубашку медленно — пальцы не слушались. Снял её и остался стоять перед ней обнажённый до пояса, в дрожащем свете свечей. Он понял: любое сопротивление теперь бессмысленно.
Катерина обошла его кругом — неторопливо, внимательно, словно осматривала объект, на который уже наложила метку. Пальцы скользнули по плечам, по спине — холодные, уверенные, знающие.
— Красивое тело, — произнесла она спокойно. — Сильное.
Пауза.
— И оно будет моим.
Пани остановилась перед ним.
— На колени.
Голицын опустился медленно, не отводя взгляда, понимая: он больше не хозяин своего движения.
Катерина взяла его за волосы — крепко, но без грубости, и притянула ближе.
— Пока только смотрите.
Её свободная рука скользнула под сорочку. Движения были неторопливы, уверены, лишены стеснения. Она ласкала себя, не отводя взгляда, позволяя ему видеть всё и чувствовать свою беспомощность.
Алексей не мог пошевелиться. Дурманящий запах её кожи, тепло, тихое дыхание — всё смешалось, лишая воли и мыслей. Он осознал: выйти из этой комнаты сегодня уже невозможно без её разрешения.
Катерина кончила почти беззвучно: тело лишь слегка выгнулось, глаза на мгновение полуприкрылись. Потом она выпрямилась и отпустила его волосы.
— Встаньте.
Он поднялся. Ноги слушались плохо.
— Идите в свою комнату, — сказала она, поворачиваясь к камину. — Утром продолжим.
Алексей сделал шаг, потом ещё один, с трудом удерживая равновесие. Он понял: каждое утро в этом доме теперь будет его испытанием. Дверь закрылась за его спиной с мягким сопротивлением — почти бережно.
Дом молчал, притаившись.
Но теперь Алексей точно знал: он уже внутри паутины, и выхода нет, пока пани Катерина не позволит.
Конец третьей главы.
Глава 4. Утро после
Глава 4
Утро пришло не сразу. Сначала был серый, бесцветный полумрак, медленно просачивавшийся сквозь занавеси, затем — тишина, плотная и настороженная, как перед грозой.
Алексей проснулся с ощущением, будто не спал вовсе: тело было тяжёлым, мысли — спутанными, а воспоминания ночи не отпускали, цепляясь за сознание обрывками голосов, прикосновений, приказов.
Он ещё лежал, глядя в потолок, когда дверь в его комнату открылась — тихо, но уверенно. Так открывают двери там, где не ждут возражений. Где берут своё. По праву.
На пороге стояла пани Катерина.
Утренний свет делал её иной — не мягче, но отчётливее. Халат был распахнут, сорочка под ним казалась почти невесомой. Волосы собраны высоко, шея открыта. В этой открытости было больше власти, чем в любом жесте прошлой ночи.
— Вставайте, поручик, — сказала она спокойно. — Я жду вас в гостиной.
Она не стала ждать ответа. Просто развернулась и ушла.
Алексей поднялся сразу. Рубашку он не надел — не потому, что не хотел, а потому что помнил... Память о её голосе и её приказах оказалась сильнее утреннего стыда.
В гостиной уже горел камин. Огонь был ровный, ухоженный, словно его развели задолго до рассвета. Катерина сидела в кресле, вытянув ноги, и задумчиво смотрела на пламя, будто в нём было продолжение ночи.
— Подойдите. Ближе.
Он подошёл. Сердце замерло, дыхание сбивалось, и это злило его — на себя, на неё, на дом, который словно сжимал пространство вокруг.
Катерина встала и обошла его ленивой походкой — она не торопилась. Алексей чувствовал её присутствие спиной, кожей, дыханием — и от этого хотелось одновременно отступить и замереть.
— Ночью вы спали плохо, — произнесла она, касаясь пальцами следа, оставшегося на его груди. — Я вижу.
Прикосновение было почти невинным, но от него по телу прошла дрожь.
— Это хорошо, — добавила она тихо.
Её ногти скользнули по коже — легко, будто проверяя, насколько он чувствителен теперь. Алексей сжал зубы.
— Больно?
— Да, пани.
Слово сорвалось само. Он понял это уже после — и почувствовал, что пути назад становится всё меньше.
— Просите сильнее.
Поручик молчал. Гордость ещё пыталась держаться — слабо, жалко.
Тогда она сделала шаг, и боль вспыхнула резче, чем он ожидал.
— Просите, — повторила она.
— Сильнее… пожалуйста.
Катерина улыбнулась — без злорадства, без торжества. Как улыбаются, когда что-то встаёт на своё место.
— Хороший мальчик. Воспитанный.
Эта фраза ударила сильнее, чем прикосновение. Алексей почувствовал, как что-то внутри него окончательно смещается, ломается, поддаётся.
Она опустилась перед ним на колени — медленно, не отводя взгляда. Расстегнула брюки. Он был уже твёрд.
Пани взяла его в рот — глубоко, сразу до горла. Медленно, уверенно. Руки на его бёдрах — ногти впились.
В этом движении не было ни поспешности, ни стыда. Только уверенность и знание, что он не отступит.
Алексей застонал — не столько от прикосновений, сколько от напряжения, от невозможности ни уйти, ни остановиться.
Катерина отстранилась так же внезапно, как и приблизилась.
— Не смей. — сказала она спокойно. — Не смей изливаться без разрешения.
Снова взяла — глубже, быстрее. Язык, губы, горло...
Голицын дрожал.
Его дрожь стала почти болезненной. Он стоял, не в силах ни попросить, ни возразить.
— Пожалуйста… пани... — вырвалось у него.
Она посмотрела на него внимательно, оценивающе.
— Нет, — сказала она наконец. — Не заслужил.
Катерина поднялась, привела себя в порядок. Неторопливым, почти бытовым жестом вытерла губы.
— Вечером... — прошептала она игриво. — Вечером продолжим.
И, сделав паузу, подытожила:
— Если будете послушны.
Она вышла, оставив за собой тепло, запах и тишину.
Алексей остался стоять — дрожащий, измождённый, на грани. Внутри было стыдно, пусто и горячо одновременно. Он с ужасом понял, что больше всего на свете боится не её…
а того, что Катерина может не вернуться.
Дом молчал — заговорчески, понимающе.
И страх Голицына был осязаем: теперь он знал — пани играет по своим правилам.
И он уже согласился на эту игру...