— Посмотрите, какой статный князь, — шептала одна из дам своей подруге, с завистью наблюдая за Дмитрием, который стоял у стены, казалось, полностью погружённый в свои мысли.
— Он не замечает никого, кроме себя, — усмехнулась её спутница. — Но разве это не делает его ещё более желанным?
О, конечно! Кто бы не хотел оказаться рядом с таким человеком?
Но, несмотря на внимание, которым его осыпали, Дмитрий не спешил принимать участие в светских развлечениях. Его холодные, проницательные глаза скользили по залу, казалось, не замечая оживлённых взглядов, направленных на него. Он был выше этой суеты, или, по крайней мере, старался выглядеть таким.
В этот момент Софья Лебедева, стоявшая неподалёку от своей подруги Марии, тоже невольно заметила Орлова. Он был как остров холода в море веселья, и это её раздражало. Слишком много внимания уделялось этому человеку, и слишком мало — тем, кто действительно стремился наслаждаться вечером.
— Как он любит стоять в стороне, — заметила Софья, наблюдая за Дмитрием с лёгким пренебрежением в голосе.
Мария бросила на неё быстрый взгляд, словно проверяя её настроение, и ответила:
— Возможно, он просто привык к тому, что его приглашают первым. Он — князь, и у него много претендентов.
— Претендентов? — Софья усмехнулась, вспоминая их последние встречи. — Претендует на что? На свою гордость?
Разговор был прерван приглашением на танец, и Софья нехотя согласилась принять участие, хотя её мысли оставались прикованы к Дмитрию. Взгляды, прикосновения, музыканты, играющие увертюру следующего танца — всё это казалось далёким и неважным в тени его присутствия. Казалось, что весь зал был разделён на две половины: ту, где был Дмитрий, и ту, где его не было.
Вальс начинался, и музыка вновь заполнила зал, перенося присутствующих в мир грации и гармонии. Но для Софьи этот вечер был омрачён странным ощущением. Она не могла избавиться от мысли о холодности Орлова и его влиянии на окружающих.
Глава 15. Князь и ум
Дмитрий Орлов всё чаще замечал Софью Лебедеву в свете. Он сам не мог объяснить, как его внимание стало постепенно сосредотачиваться на этой девушке, которая казалась ему не похожей на других. То ли её остроумие, то ли её независимость — нечто неуловимое привлекало его. Она не старалась произвести на него впечатление, в отличие от прочих дам, которые стремились попасть в круг его внимания. Софья же казалась совершенно безразличной к его положению и имени.
В светских гостиных Петербурга, среди привычных разговоров о политике, театре и моде, Дмитрий часто ловил себя на том, что его взгляд останавливался на Софье. Её улыбка, чуть ироничная, а порой и совсем насмешливая, проскальзывала, когда она отвечала на вопросы с таким острым умом и лёгкой насмешкой, которая отличала её от других.
На одном из вечерних собраний в доме Воронцовых Дмитрий сидел в уголке зала, наблюдая за происходящим. Присутствие других дам не интересовало его, и даже разговоры с друзьями по охоте или делам уже не казались столь увлекательными. Его взгляд непроизвольно вновь скользнул в сторону Софьи, стоявшей в окружении Марии Воронцовой и нескольких офицеров. Софья, как всегда, выглядела по-другому: её лицо выражало живой интерес к беседе, но одновременно читалось лёгкое недовольство. Она не была из тех, кто легко поддаётся общепринятым правилам светского общения. Её глаза искрились каким-то внутренним светом, непокорностью.
Дмитрий вдруг осознал, что ни одна другая женщина, с которой он был знаком, не могла так завоевать его внимание. Он привык к восхищённым и услужливым взглядам, к попыткам завести с ним беседу, к суетливому вниманию — всё это казалось ему ненужной и утомительной игрой. Софья же была далека от таких стремлений. Это не могло не раздражать, но в то же время эта её непринуждённая дерзость стала для него чем-то интригующим.
Наблюдая за ней, он снова вспомнил её недавние слова, которые случайно подслушал. Она говорила о его высокомерии. Эти слова глубоко задели его, но теперь он не мог отрицать, что её мнение было честным и потому ещё более ценным. Её прямая речь выделялась среди прочих жеманных дамских разговоров, где каждая реплика была тщательно взвешена и приспособлена к светским правилам.