— Спа-си-бо, — в три приема выдавил комит, похожий на желтую мумию и вампира одновременно. Кровь из прокушенных губ пузырилась на подбородке, пятнала рубашку. Дверь в кабинет скрипела, кажется, за ней собралась, подслушивая и подсматривая, вся домашняя челядь, ожидая позволения войти.
— Так… — Елена буквально чувствовала, как скрипят мозги, не в силах породить ни единой связной мысли. — Так… Сейчас полный покой. Хотя бы на неделю. Лучше на месяц. Я буду приходить. Смотреть.
— Я на месяц не могу, — прохрипел Дан-Шин. — И неделя многовато. Мне бы как-то… хоть на лошади.
Елена посмотрела на него, не зная, то ли восхищаться этим человеком, то ли поражаться его бесконечной глупости. После такой операции люди, как правило, несколько дней лежат пластом без сознания или в бреду, а этот — только гляньте на него! — даже более-менее внятно говорит. Ежели по совести, восхищения было все-таки больше, однако не намного.
— Ты не понимаешь, — устало вымолвила женщина. — Вот это видишь?
Она показала комиту сжатые в щепоть четыре пальца, без мизинца.
— А теперь так, — Елена убрала два пальца, оставив лишь указательный и средний. — Это сейчас твоя кость в бедре. Одна из двух, которые держат на себе вес тела, одежды и доспеха.
Елена красноречиво развела гудящие от усталости руки, затем показала на чашу, полную гнойной мерзости. Судя по состоянию кости, вмешательство оказалось своевременным, процесс распада хоть и очень медленно, однако развивался, и через несколько месяцев комиту помогла бы только ампутация. А учитывая, что ампутации на ладонь выше колена считались смертельными… По факту Елена спасла комиссара — если он переживет послеоперационный шок. Женщина не знала, что это, но помнила, что такой бывает и может закончиться очень плохо.
— Было целое, — вымолвила она, объясняя комиту, как слабоумному. — А теперь осталась половина. Даже когда заживет… — лекарка чуть было не сказала «если заживет». — Ногу придется щадить, потому что кость вполовину слабее прежнего. Ты ее можешь сломать, просто неудачно прыгнув! На лошадь ему…
— Хорошо… — неожиданно согласился Дан-Шин. — Убедила.
Он перевел дух, несколько раз вдохнул, буквально заглатывая воздух, едва ли не щелкая зубами. Очень ясно и четко продолжил:
— Думается, насчет лечения следует доверять тебе. Я буду выполнять твои указания. Все.
Елена проверила, как намотана повязка, затем посмотрела в глаза Дан-Шину и со всей искренностью произнесла:
— Ты наглухо безумен.
— Нет, — сразу ответил комит, будто именно этого вопроса и ждал. — Просто я служу большему, чем я сам.
Он хрипло засмеялся. Каждый смешок тревожил ногу и вызывал приступ ужасной боли, комиссар вздрагивал, морщился, глухо подвывал, однако никак не мог остановиться в страшном смехе.
— А когда ты часть чего-то большого… великого… жить куда проще. И боль… терпеть… легче.
— Воля твоя, — Елена выпрямилась, чувствуя, как буквально скрипят позвонки в пояснице, а мышцы вот-вот затрещат и расколются, настолько их свело.
Комит этого уже не слышал, он все-таки провалился в глубокий обморок, приоткрыв рот и выставив крупные, удивительно белые и здоровые для такого возраста зубы. Елена склонилась над ним, проверила пульс, сердце вроде билось и даже почти ровно. Женщина еще раз оглядела комнату и подумала: какое же все-таки счастье, что есть слуги, которые уберут бардак и послеоперационное свинство. Остается понадеяться, что хозяин им хорошо платит, а если нет, то и хрен бы с ним. Не ее заботы.
А как легко сейчас было бы его убить… мысль о прекращении чужой жизни снова посетила — очень спокойно, без душевных терзаний и комплексов. Да, убить… По крайней мере, три способа — и проблема слишком исполнительного комиссара будет решена. Елене без разницы, но у Артиго и, следовательно, у Раньяна забот поубавится. Комита в столице не любят, подписанная грамота в сумке, Ульпиан, случись таки суд, будет драться как лев, может и Лекюйе замолвит словечко, ему ведь нужна здоровая жена.
Елена ощутила, что руки сами собой сжимаются в кулаки. И медленно, с нешуточным усилием разжала пальцы, как на окраине леса, когда едва не убила Жоакину. Но дьявольский шепоток отозвался в ушах — а ведь прикончи она тогда циркачку, сейчас проблем было бы куда меньше.
— Нет, — прошептала Елена. Подумала и решительно повторила, заглушая дьяволенка. — Нет. Никогда. Хватит с меня мертвецов.
И пошла открывать дверь, чтобы дать распоряжения слугам. За спиной тяжело дышал, постанывая сквозь забытье, Дан-Шин, который знал, что в этот день разминулся со смертью, однако никогда не узнал — насколько близко.
— Будет жить? — осведомилась Гамилла.
— Ну-у-у… если я что-то пропустила, завтра его жахнет лихорадка, о которую можно будет воду кипятить, — у Елены начался стрессовый отходняк, и женщина обнаружила в себе уйму болтливого красноречия. — А послезавтра можно будет вываривать череп, чтобы послать императору. Если не пропустила, и все будет делаться, как я наказала… Повязка с соленым раствором, промывание ромашкой, все прочее… то шансы неплохие. Хотя состояние все равно будет прыгать вверх-вниз. Через неделю рану можно зашить. Шрам останется, будто ногу стая гиен жевала. Какую нагрузку сможет держать обрубленная кость — один Параклет ведает. Ну и все, в общем то…
— Тогда за здравие, — Гамилла подняла бутылку, салютуя. — И за мастерство.
— За здравие, — согласилась лекарка. — И за удачу.
Подождав секунду, она тихонько призналась:
— Это чудо. Пару раз я думала, все, не справлюсь. Глупая была затея, нельзя браться за такие рисковые дела.
— Дальше будь умнее, — серьезно посоветовала Гамилла.
Елена без особого интереса глянула на игру. По сложно расчерченной доске перемещались фишки и монеты, притом случайно, в зависимости от броска четырех костей. Процесс чем-то походил на рулетку, только без колеса. Клетка «Короля» приносила удачу, «свиньи» пожирали выигрыш. В такие моменты полагалось громко хрюкать и пускать газы.
Бородатый игрок проиграл холщовую сумку. Мимика и жесты всех участников процесса оживились, кажется, игра приближалась к кульминации. Елена знала правила очень поверхностно, сама она в «Короля и свиней» не играла, однако помнила, что вроде есть какая-то возможность отыграть все на последних ходах. Видимо этот момент наступил. Первым бросил кости игрок в щегольской куртке с вертикальными полосами желтого, красного и черного цветов. Судя по возгласам и хлопкам, бросок вышел очень хорошим. Затем кидал бородач. Он, нахмурившись, долго тряс кожаный стакан, наконец, громко приложил его о лоток с доской. Поднял, причем с таким видом будто и не сомневался в успехе. Прочие игроки в молчании уставились на желтоватые кубики с крупными метками в виде косых крестов. Кажется, бородатый не просто выиграл, но выиграл по-особенному удачно и оскорбительно.
— Ну-ну, — неопределенно хмыкнула Гамилла.
Елена только вздохнула, подумав, что атмосфера повседневного насилия очень уж сильно утомляет. Бродячий джаз-банд заиграл громче, отбивая ритм, исполнитель с лирой запел что-то про нелегкую долю и решетки. Песня удивительно напоминала блатной «шансон», только быстрее, с «читкой» на рэперский манер. Пока Елена думала, а почему блатняк назвали шансоном, то есть музыкой куртуазных французских салонов — началось.
Трехцветный курточник вскочил с табуретки, толкнул бородатого в грудь и выхватил кинжал. Хороший кинжал, рыцарский, с трехгранным клинком и двумя толстыми дисками, ограничивающими рукоять. Оружие исключительно для убийства, притом рассчитанное на пробивание какой-нибудь защиты. Цветастый перехватил кинжал обратным хватом и попытался бесхитростно заколоть бородача, однако нарвался на очень быстрый, жесткий захват и бросок через бедро. Неудачливый убийца с диким воплем упал на мостовую, и Елена с ходу диагностировала сильнейшие ушибы, а также, по крайней мере, серьезный вывих, возможно перелом сустава. Лечение долгое, подвижность до конца не восстановится. Чертежник был бы доволен — прием в точности соответствовал его философии обязательного увечья.