Он писал новые стихи:
Улыбка ваша кровава,
А кровь ваша стоит нам слез...
Взволнованный, он начал новую строфу:
Мы сожжем ваши жилища,
Ваших дочек опозорим...
Испугавшись своих чувств, он перестал писать.
Потом много дней он был начинен желчью, скрежетал зубами и выискивал нечто такое, чем бы уколоть и задеть других. Он ни на кого не мог смотреть равнодушно, ему хотелось, чтобы людям было больно, чтобы они кричали и чтобы охладилось его сердце.
В студенческом союзе было много красивых и богатых девушек и много бедных и голодных студентов. Бедные студенты стали зятьями богатых отцов. Но еще мною осталось голодных, оборванных. Все они хотели бежать в Россию, к революции, но не имели ни денег, ни брюк, а зима, как назло, сковала морозным дыханием холодные улицы.
Брахман ругался:
— Я бы этим богатым зятькам размозжил голову. Пусть они выложат деньги. Им даже не подобает приходить сюда...
Тогда один из студентов, смуглый, как цыган, худой и оживленный, отозвал его в сторону.
— Брахман, ты это серьезно думаешь?
— Я не прежний Брахман, о том забудь. Я по горло насыщен гневом. Я бы им всем...
Тогда студент отвел его еще дальше от людей, еще тише и таинственнее сказал: если так... За последние дни он, Брахман, действительно, переменился. Огонь, горящий в нем, может расплавить железо, и поэтому он вызвал сочувствие у людей, чьи имена тоже огонь и железо, — у анархистов. И если да... если он, Брахман, хочет, то может быть равным, как и все, и может, как и все, охлаждать свое сердце местью, отомстить буржуазии. Ибо месть священна на земле, все остальное плевок, даже и того не стоит.
Он был девятым в группе. И он, девятый, тоже создавал планы, помог достать оружие и предложил список «эксов»1, где на первом месте стоял Лиин отец. Трех человек дали ему с собой, и он. постучал в Лиину дверь. Но не к ней, пришел он, а к ее отцу. Ей же он даже не ответил на поклон.
1 Эксы — экспроприации — налеты, производившиеся анархистами и эсерами, дезорганизовавшие революц. ряды.
Он положил на стол револьвер. Отец Лии посмотрел на револьвер с улыбкой. Он обрадовался гостю.
— Брахман, как вы поживаете? Так давно не были...
— Так и поживаем...— И как бы не своим голосом закричал: — Денег давайте!
Линн отец не понял, что это всерьез, он решил, что это шутка. Он также хотел принять за шутку приход студентов с Брахманом во главе. Но потому, что оружие всерьез или в шутку, может пролить кровь, а Лиин отец не любил крови, он сказал:
— Брахман!..
Брахман взял револьвер и, размахивая им, как молотком, крикнул:
— Денег давайте!
Отец Лии все еще не мог понять, всерьез ли это. Он, однако, уже понял, что это не в шутку, и сказал:
— Я не дам. Или стреляйте, или берите сами. А давать не стану.
Брахман заранее рассчитал, заранее решил, как вести себя, но не предусмотрел, что ему придется брать деньги самому. Он застыл в смущении. И стоял так, пока лицо его не залилось краской, и даже белки его глаз покраснели. Он громко кричал, как будто его должны были услышать в другом конце города.
—Денег давайте!
Его помощники вздрогнули от его голоса и шепнули ему:
— Что ж, бери сам!
И они взяли. Отец Лии просил не шуметь, дабы не перепугать Лию. Брахман нарочно рванул дверь. Лия не то раздевалась, не то одевалась... Она была без блузки... Прикрывая руками грудь, она при виде направленного на нее револьвера не могла произнести ни слова. Она так и застыла, склонившись. И Брахман, сам не зная, почему, сказал ей: деньги давайте!
Руки его дрожали, его лихорадило. Он хотел почувствовать себя сильнее, тверже, напрягши всю свою волю, он нажал курок, и огонь брызнул из его рук.
* * *
Из Советской России доходили новости. Из России прибывали новые люди, они привозили беспокойство. Они бежали от шума и тревоги, чтобы укрыться среди немецкой чистоты и спокойствия, но тревога ползла за ними.
Немцы расхаживали самодовольно. Они овладевают миром: Украина — их, Литва — их, Польша — у них, все у них. Они и Петроград возьмут. И вдруг, когда все принадлежит им, на мармеладной фабрике — забастовка. И требования! За такие требования — расстреливать. Восемь часов работы, не избивать, не ругаться, женщин обыскивать по-человечески (предложение Малки). У старшины от этих требований лицо побагровело и надулось, потом он тихо, точно прося глоток воды, сказал: расстрелять.
Он был педагогом и социал-демократам, в комнате его висел портрет Августа Бебеля, он был также ландштурмистом — одним из последних немецких мужчин, поднявшихся на старости лет защищать свое отечество, он позвал к себе делегацию рабочих и сказал: