Мы увидели, как два "КД" внезапно вынырнули из пушистого белого ковра облаков. Потом они встали в строй по обе стороны от нас и примерно на пятьдесят метров выше. Я с тревогой наблюдал за ними со своего места за пулемётом. Определённо, летели они как-то странно.
Я представил, как Терсетани и Романович сидят в кабинах, сжимая штурвал побелевшими от напряжения пальцами, и ждут первого признака крена, предвещающего неизбежный штопор и крушение. В который раз я порадовался, что независимо от опасностей фронтовой авиации двухместный "Бранденбургер" был, по крайней мере, простым и послушным старым вагоном, без особых недостатков, прочным и снисходительным к капризам пилотирования.
Я помахал им рукой, но они не ответили, думаю, в основном потому, что слишком боялись потерять управление. Во всяком случае, кажется, они справлялись с аэропланом лучше, чем вчера. Возможно, пилоты, летавшие раньше только на двухместниках, стали немного привыкать к "КД".
Кажется, они уже набрали достаточную скорость. Мы летели на семи восьмых мощности для набора высоты, но эти два "КД", казалось, шли совсем легко, примерно на трёх четвертях, судя по выхлопу, который на высоких оборотах обычно становится чёрным. Возможно, в конце концов всё сложится не так уж плохо.
При пересечении Монте-Косбана, немного севернее Гёрца, нас встретил неприцельный зенитный огонь. Как и собирались, мы сделали широкий круг над городом Кормонс и подошли к Градиске с тыла. Пока никаких признаков вражеских аэропланов. Мы летели на высоте три тысячи метров над целью — впереди Тотт и я, за нами — Поточник.
Наши фотокамеры охватывали один и тот же район, но эту операцию сочли настолько важной, что решили проводить её двумя аэропланами, на случай, если одному не удастся вернуться. Я, как ни старался, не смог разглядеть в лесу под нами никаких признаков пушки на железнодорожной платформе, только ветку железной дороги, отходящую от основной линии в лес.
Но это была не моя забота — мне следовало поработать с камерой, привезти в Хайденшафт не меньше двадцати фотопластин и передать их экспертам разведки, у которых есть лупы и стереоскопические приборы, чтобы точно определить, где притаился "Вальдшани".
Пару минут мы, как было приказано, кружили над целью, потом я выстрелил зелёной сигнальной ракетой в знак того, что мы закончили. Поточник покачал крыльями в ответ, и мы все — два "Бранденбургера" и эскорт, кружащийся над ними — развернулись, собираясь дать газ и рвануть домой. До сих пор нам всё сходило с рук, и конечно, сейчас должны были появиться итальянцы.
Будучи по натуре довольно подозрительным, я изрядно беспокоился из-за того, что нам удалось пролететь над целью и совершенно открыто заниматься фотографированием, не вызвав ни единого выстрела зенитного орудия снизу.
Едва мы пересекли Изонцо, как выяснилось, что всё это и в самом деле было слишком хорошо, чтобы быть правдой — из-за клочкастого облака на нас ринулись три "Ньюпора". Я бросил фотокамеру и встал наготове за Шварцлозе, надеясь, что патрон не заклинит, как в прошлый раз. Помню, я подумал, что не стоит торопиться стрелять, уверенный в мастерстве Тотта как летчика, и нужно обороняться, лишь когда покажется цель. Реальная надежда на спасение заключалась в том, чтобы набрать хорошую скорость в пикировании и обогнать итальянцев — всё-таки, мы находились недалеко от нашей линии фронта.
Заранее лавируя и уворачиваясь, чтобы сбить им прицел, мы бы только потеряли скорость, и тогда нас будет легче подловить. Итальянцам надо было приблизиться на тридцать метров или даже меньше, чтобы уверенно поразить цель, а в их пулеметных магазинах только около пятидесяти патронов...
Так я думал, пытаясь подбодрить сам себя, пока к нам приближались три знакомых контура. Однако, как бы то ни было, ничто не способно успокоить человека, которому вскоре придётся стоять во весь рост лишь за тонкой фанеркой фюзеляжа в качестве защиты, в трёх тысячах метров над землёй, лицом к лицу с пулемётом противника, на расстоянии меньшем, чем длина палисадника у большинства обывателей.
Дело в том, что в воздушном бою, в отличие от подводной атаки, всё происходит очень быстро. Мне это всегда казалось похожим на наркоз перед операцией— последняя мысль, когда в него входишь, первая, с которой приходишь в себя, а пара часов между ними каким-то образом теряются. Что-то очень похожее произошло тем утром над Изонцо — отчаянная и жестокая суматоха очередей и маневрирования, длившаяся, наверное, не более минуты.