Помню, знаком опасности служила хорошая видимость и низкая белая шапочка облаков над далекими горными пиками. Несколько часов неподвижности и какое-то неясное ощущение грядущего в атмосфере, потом внезапный свист — и завывающая буря сотрясает палатки, стремительно тащит всякую всячину по лётному полю, а персонал старается перекатить аэропланы в капониры.
Из-за боры полёты на пару дней становились невозможными, несмотря на то, что ярко светило солнце, а воздух делался ясным и прохладным. Мы это знали. Но, к сожалению, знали это и итальянцы. Бора редко дует западнее Изонцо, так что они могли взлетать и садиться как угодно, а мы были крепко привязаны к земле. Кроме того, бора — необычный ветер, поскольку, хоть и дует чрезвычайно сильно, но только низко, у земли, примерно до тысячи метров или около того.
Мы, эскадрилья 19Ф, поняли это однажды утром в середине сентября, сразу после завтрака. Проснувшись, мы обнаружили, что палатки дико хлопают, а воющий ветер дует в долину с Сельва-ди-Тернова. Но метеорологи из штаба армии предупредили нас накануне вечером, так что всё было надёжно закреплено, а аэропланы откатили в укрытия. Досадно, что в день с такой прекрасной видимостью нельзя летать, но так уж обстояли дела — человек предполагает, Бог располагает.
Я пробрался сквозь бурю по лётному полю, придерживая одной рукой полу куртки, другой — фуражку, чтобы попасть в раздуваемую ветром палатку-столовую. Завтрак, привычно скудный, состоял из эрзац-кофе и "военного" хлеба, можно только задаваться вопросом, сколько же в нем на этот раз опилок.
Я прочёл в "Вестнике Триеста", что Западный фронт решительно противостоит мощным британским атакам — то, что вы называете сражением на Сомме, а мы— сражением при Анкре. После завтрака мы с Мейерхофером отправились в мастерские, проверить наш "Ганза Бранденбургер" - "Зоську", вчера вечером прибывшую из ремонта.
Мы вышли из палатки в бушующий шквал, и тут Мейерхофер остановился, вслушиваясь, и поднёс руку к уху.
— Что такое? — крикнул я, чтобы он услышал сквозь ветер.
— Странное дело, — ответил он, — я мог бы поклясться, что слышал шум моторов. Не может быть, при таком-то ветре. Ты слышишь, что-нибудь, Прохазка?
Я прислушался. В самом деле, через шквалы боры я смог теперь расслышать работающие двигатели аэропланов, и не один или два, а очень много.
— Смотри! — крикнул он, показывая вниз, в долину, в сторону Гёрца. — Не может этого быть — только не в такую погоду!
Там, высоко над долиной, вероятно, на высоте три или четыре тысячи метров, летела группа из восьми или девяти аэропланов.
Ясно было, что не наши. Большие бипланы с двухбалочными фюзеляжами и тремя двигателями — итальянские тяжёлые бомбардировщики "Капрони". На аэродром обрушились первые бомбы, вздымая фонтаны земли и камней, и мы нырнули в укрытие, в специально вырытые окопы.
Вокруг нашего лётного поля располагались зенитные пулемётные гнёзда, но они могли справиться только с низколетящими аэропланами. Они расстреливали в небо ленты патронов, совершенно безрезультатно. Мы выглянули наружу, рассматривая разрушения вокруг, и тут к нам в окоп спрыгнули двое — Поточник и Зверчковски, оба в лётной экипировке.
— Идём! — выкрикнул Поточник сквозь грохот, — давайте, поможете нам их догнать!
Мы вскарабкались наружу и побежали к укрытию, где с десяток солдат под визг ветра старались выкатить "Бранденбургер". Нам как-то удалось удержать и выровнять его, и фельдфебель Прокеш раскрутил пропеллер, а Поточник взобрался на место наблюдателя.
Двигатель взревел, мы все крикнули: "На удачу!", и аэроплан, на каждом крыле которого висело по пять-шесть человек, раскачиваясь как пьяный, двинулся через лётное поле, сначала вперёд, потом в сторону, снова вперёд, и его подхватил ветер. Не тут-то было — как только наземная команда отпустила крылья, жестокий порыв ветра попал под эту хрупкую штуковину снизу и опрокинул её набок.
И через мгновение аэроплан перевернулся и разбился, врезавшись в один из деревянных ангаров. Мы бросились туда и вытащили из-под обломков двух человек, испуганных, но к счастью, невредимых. Гул двигателей теперь постепенно затихал под ударами ветра — атакующие выполнили свою работу и повернули назад, к Триесту, домой. Мы безрадостно огляделись.
Погиб только один человек, но ангар вместе с единственным остававшимся "Ллойдом СII" был разрушен. На лётном поле, как напоминание нашего бессилия, всё ещё дымились усыпавшие его воронки от бомб. Всё это было чрезвычайно унизительно.