Первая из моих ночных экскурсий состоялась в третью неделю сентября. Покачиваясь, мы ушли в сторону заката с лётного поля Капровидзы с восемью десятикилограммовыми карбонитовыми бомбами, сложенными на полу кабины, у меня под ногами. Нашей целью был городок Гемона в предгорьях Альп, а задачей — разбомбить железнодорожную станцию, и заодно (хотя это не указывалось явно в инструкциях) вызвать тревогу и отчаяние в итальянском тылу, панику на миланском фондовом рынке, кровоточивость почвы, затмение луны и появление двухголовых телят у коров по всей Ломбардии-Венеции.
Единственная проблема заключалась в том, что, подобно большинству живущих в 1916 году, у нас не имелось ни малейшего опыта ночного пилотирования, как не было и пригодных приборов за исключением ненадежного магнитного компаса и пары приборов для определения высоты полета и угла крена.
Несколькими днями ранее я провел несколько экспериментов с использованием морского секстанта для определения курса по звездам, но даже будучи опытным морским навигатором, каковым себя считал, обнаружил, что действовать без видимой линии горизонта — задача безнадежная, более того, для необходимых вычислений не было ничего, кроме громоздкого "Навигационного альманаха". До секстанта с пузырьковым уровнем и расчетных таблиц оставалось еще двадцать лет, и, говоря откровенно, даже и тогда от них не будет большой пользы. Той ночью луны не предвиделось, так что, в конце концов, лучшее, что смогли сделать мы с Тоттом, это лететь на запад, пока не обнаружим реку Тальяменто, перепутанные рукава которой тускло мерцали под нами в свете звезд, напоминая полуразмотанный клубок серебристой нити.
Потом мы повернули и полетели вдоль русла реки, извивающейся по лесам и холмам, до тех пор, пока она не вильнула на запад. Ночной полет в открытой кабине биплана над вражеской территорией — странное гипнотическое состояние. Отсутствие каких-либо ощущений, ровный рев двигателя, порывы холодного ветра и мерцание пульсирующего пламени шести выхлопных труб, как я заметил, вызывают легкую сонливость, в которой нелегко сконцентрироваться на навигационных знаках. Я решил толкать Тотта в плечо каждые пять минут, чтобы не дать ему уснуть.
В те времена даже опытный пилот одномоторного аэроплана мог очень легко потерять чувство равновесия, особенно если ночь облачная. Из-за крутящего момента винта аэроплан постепенно заваливался на левый борт, пока не опрокидывался и не падал вниз.
Теперь итальянцы имели достаточный опыт воздушных налётов, были осторожны и использовали светомаскировку, поэтому отчетливо видны были только отблески двигательных топок на железной дороге, да несколько огоньков на товарной станции, по которым мы и смогли найти Гемону.
Окоченев от холода, несмотря на несколько слоев одежды, я негнущимися руками изо всех сил старался подтащить первую бомбу к борту кабины. Внезапно меня ослепила яркая вспышка. Это были итальянские прожекторы.
Вокруг нас пронеслись первые зенитные снаряды, Тотт накренил машину направо, и я выронил бомбу. Полагаю, зенитный расчёт, должно быть, услышал, что она со свистом падает вниз — весьма необычно было наблюдать, как лихо они отключили свет. Я увидел внизу красную вспышку взрыва, а Тотт зашёл на второй круг, чтобы повторить оказанную любезность. Я одну за другой вывалил за борт оставшиеся бомбы.
Мы на полной скорости ушли в ночное небо, и лучи прожекторов напрасно пересекались позади. Я увидел, что мы подожгли здание, судя по рвущимся в небо искрам — деревянный пакгауз.
Непросто было приземлиться на неровное лётное поле Капровидзы при тусклом свете нескольких факелов, сделанных из жестянок из-под бензина, наполовину наполненных отработанным маслом, с фитилями из тряпок. Мы отправились поспать хоть несколько часов, прежде чем я написал и сдал отчёт о рейде. Потом я пошёл в ангар, где "Бранденбургер" осматривали после вылета. Фельдфебель Прокеш отдал честь и сказал, что, возможно, мне стоит кое на что посмотреть.
Он молча указал на фанерный фюзеляж аэроплана. Поперёк места наблюдателя с обеих сторон было две дыры размером с ладонь, точно напротив друг друга. Аэроплан навылет пробило куском шрапнели, когда рядом разорвался зенитный снаряд. Если бы я не встал, чтобы вывалить первую бомбу на борт кабины, он обязательно прошил бы меня где-то на уровне почек.
Гауптман Краличек был занят составлением своих сводок, и потому я не мог сделать ему устный доклад почти до полудня. Я нашёл его в ещё более раздражённом состоянии, чем обычно.