Тем же вечером в Капровидзе мы уныло сидели в палатке-столовой. Рейд Краличека на Верону обернулся катастрофой, которая дорого нам обошлась. Тотт и я вернулись лишь с несколькими дырами от пуль, но остальным повезло куда меньше. Поточнику удалось кое-как дохромать домой на изрешеченном пулями аэроплане и с умирающим наблюдателем. Но при этом он, по крайней мере, сбил один из атаковавших его "Ньюпоров".
Что касается Суборича и Зверчковски, они разбились недалеко от Ранциано, пытаясь попасть домой. Суборич остался цел и отделался лишь несколькими синяками и порезами, но Зверчковски предположительно получил перелом таза, а их аэроплан разбился вдребезги. О судьбе юного Донхани и его пилота просто не было смысла гадать — в 1916 году, как правило, никому не удавалось выжить при падении с четырёх тысяч метров в горящем аэроплане.
Определённые пределы, за которые не должна заходить некомпетентность, существовали даже в австро-венгерской армии, и с фактическим уничтожением целой эскадрильи такой предел был достигнут. Тем же вечером гауптмана Краличека вызвали в Марбург для дачи объяснений офицеру Пятой армии по связи с ВВС и лично генералу Узелацу.
Он, как положено, отбыл следующим утром на штабном автомобиле, в брюках из лучшего ателье для штабных офицеров, в сверкающем мундире и с толстой папкой статистических выкладок под мышкой, намереваясь продемонстрировать, что несмотря на потерю за прошедшие восемь недель девяти аэропланов и пяти экипажей ради ничтожных целей, управление эскадрильи 19Ф по-прежнему является самым скрупулезным во всём имперском и королевском воздушном флоте.
А пока нас как неприкаянных сиротинушек бросили на лётном поле Капровидзы пребывать в неопределённости и решали, что же с нами делать — то ли пополнить подразделение новыми аэропланами и пилотами, то ли, как хотел гауптман Хейровски из эскадрильи 19, присоединить нас к его подразделению. Мы, оставшиеся в живых офицеры, испытывали по этому поводу неоднозначные чувства.
— Это с самого начала было глупой затеей, — говорил тем вечером Поточник, сидя в палатке-столовой и потягивая двойной шнапс, чтобы придать твёрдость рукам, ещё дрожавшим после утреннего боя. — Дальняя бомбардировка при дневном свете — напрасная трата времени. Если собираешься бомбить города — надо это делать ночью, внезапно, всеми имеющимися силами, а не посылать четыре аэроплана, засунув в каждый по паре не то бомб, не то консервных банок.
— Согласен, — сказал я, — но проблема ночных бомбардировок в том, что как они не могут видеть тебя, так и ты не видишь их. Бросать бомбы наугад — значит подвергать возможной опасности невинных людей. Даже при дневном свете точно сбросить бомбы на цель достаточно трудно.
Поточник пристально взглянул на меня, по своему обыкновению, отворачивая изувеченную половину лица. В его глазах, обычно задумчивых, появилась заинтересованность.
— Не существует такого понятия "невинные люди". Это война, а не игра в крокет. Мирный житель по ту сторону границы — точно такой же наш враг, как солдат в окопах, и точно такая же законная цель.
— Но это чудовищно... В Гаагской конвенции ясно сказано...
— К чёрту Гаагскую конвенцию и все прочие законы, придуманные для нас латинянами и англо-саксами. Мы сражаемся в войне двадцатого века, а не в одной из жалких летних кампаний Людовика XIV во Фландрии, где дамы выходили понаблюдать за боем с помоста для зрителей. И мы не цивилизованные бойцы, мы — германские воины, потомки тех, кто уничтожил римские легионы в Тевтобургском лесу, а оставшихся в живых принес в жертву своим богам. Хотел бы я, чтобы до наших генералов с заплывшими жиром мозгами дошло, что происходит с допустимыми целями и военными законами. Ты только посмотри, как мы передали этим итальяшкам Гёрц — подарили нетронутым целый город, "чтобы избавить его от дальнейшего разрушения". Говорю тебе, немецкая армия такого не потерпела бы — может, итальяшки и взяли бы Гёрц, но там бы камня на камне не осталось, прежде чем они бы туда вошли. Каждый дом бы взорвали, каждое дерево срубили, каждый колодец отравили, каждый подвал заминировали.
— Бога ради, Поточник, зачем мы тогда воюем? Если мы должны выигрывать войну такими методами, тогда я, честно говоря, предпочёл бы сто раз проиграть.