— Пекло, да тем, кто добирались до туда, было плевать на василисков! — Воскликнул мечник. — Неподготовленные даже не дошли бы до тех мест! Но из–за тебя эльфам пришлось ходить к самой границе, из–за тебя они убивали остальных, простых алхимиков и путешественников, о которых ты так «заботишься»!
— Ты и вправду думаешь, что в их смертях виновата я? — Голос женщины был пропитан холодом. — Ты и вправду думаешь, что это я виновата в том, что эльфы убивали этих самых людей?
Гумберга передёрнуло. Ветер вновь поднялся, заставив ставни окна громко хлопнуть.
— Нет. Я думаю, что ты заботишься только о себе.
— И ты винишь меня? Меня в этом? Мальчик мой, все так живут, и ты не исключение. Хочешь сказать, что на мне лежит вина за то, что эти эльфы — кровожадные дикари, убивающие всех, кого попало? Я виновата?
В голосе Мираны не было и крупицы сомнения в своей правоте. И Гумберг знал это, знал, что никто не виноват. Такими были обстоятельства.
— Н-нет, не ты конечно… — Согласился он. Но своим не бьющимся сердцем принять этого не мог. — И всё равно, это ничего не меняет, ведь всё началось именно с тебя!
— Не кричи на меня. Ты хоть сам себя слышишь? Неужели ты, за эти долгие, долгие три года ещё не свыкся с тем, что люди умирают всегда и везде? Какой же ты эгоист и лицемер, птенчик. Послушай себя со стороны, — Мирана постучала ногтями по столу, — разнылся тут, как маленький ребёнок, ещё и кричишь на меня. Ты и вправду злишься на меня? Точно на меня ли?
— Я не злюсь…
— Не лги мне. Я знаю тебя дольше всех, и вижу тебя насквозь.
— Я сказал, что не злюсь! — Прошипел Гумберг. — Не могу…
— Это ты так думаешь. Мы уже давно выяснили, что твоё состояние постепенно приходит в «норму». Если можно так сказать. — Мирана вздохнула, а после проговорила железным тоном: — Ты так и не ответил, что с твоим самочувствием.
— Тебя это волновать не должно.
— Понятно. Ты злишься ни на меня, ни на эльфов. Ведь головой ты всё понимаешь, что это лишь обстоятельства. Тебе плевать на сам факт предательства и того, что тебя использовали. — Голос Мираны стал намного теплее и спокойнее, но всё еще был довольно жесток. — Слишком многое свалилось на тебя за столь короткое время. Ты измотан, не физически, но эмоционально. Можешь остаться здесь и отдохнуть.
— Я не останусь. Меня тут от всего тошнит. И голова кружиться. — Гумберг не врал и даже не преувеличивал.
— Какой же у тебя, оказывается, скверный характер. — Неприятно улыбнулась женщина. — Ну и ну…
— Лучше, тем у тебя… — тихо, но так, чтобы женщина слышала, проговорил охотник, а после добавил: — Ведьма.
Один из стульев отлетел в сторону, врезавшись в стену и сломав ножку. Пламя свечей дёрнулось, а потолок, казалось, завибрировал, как и все предметы в комнате, нет, в квартире. Мирана подскочила, и, чуть не перевернув стол, ударила в него ладонями, вызвав громкий, глухой звук. Тёмное, покрытое лаком дерево затрещало.
— Ты смеешь мне грубить!? — Зашипела она. — Как ты меня назвал? А ну повтори!
— Ведьма! Злобная, надменная ведьма!
— Да как ты смеешь?! — Сам ветер, казалось, замер и затих, боясь спровоцировать гнев волшебницы на себя.
— А кто ты мне, мать что ли?
— А кто, пекло, ещё по–твоему? Кто тебя научил читать и писать? — Женщина не успокаивалась.
— Гм, велика заслуга… — Гумберг отвел взгляд.
— Да ты что? — Насмешливо прошипела она. — Ах, да ты даже не знал, как нормально ложку держать! Или как пить с чашки, а не с лужи! Как вести себя в обществе! Не знал, откуда дети берутся! Не знал…
— Гм, и всё равно ты мне не мать…
— Да? А когда ты прибегал ко мне, вновь и вновь вымораживая меня своими бесконечными вопросами, которым конца края видно не было? «А почему небо синее?» «А почему вот она на меня не похожа?», «А почему вода мокрая?», «А почему у меня иногда по утрам постель тоже мокрая?»
— Да я… ты…
Гумберг замялся ещё сильнее. Нет, не от смущения. От того, что не знал, что ответить волшебнице.
— Ну? — Женщина замолчала, продолжая давить на парня взглядом.
Тот всё ещё пытался что–то ответить, но никак не находил слов.
— Я поняла. Голова говоришь, кружиться? И тошнит? Ну так вот, пошёл сейчас же в спальню! И не слова больше!
— Гм, мне не нужно спать…
— Сказала же, без слов! Не нужно? Это ты так думаешь, а мы уже выяснили, что думать у тебя выходит очень не очень. Не заставляй меня использовать заклинание…
— У тебя не выйдет, — гадко прошептал пепельноволосый мечник. — Мы уже проверяли.
— За эти полгода что–то могло и поменяться. Особенно, учитывая твоё нынешнее самочувствие. — Не менее гадко возразила волшебница. — Ну так что, рискнём?
— Гм, говорю же, не выйде…
Последним, что увидел и услышал Гумберг, прежде чем отключиться, была тусклая зелёная вспышка, сорвавшаяся с пальцев волшебницы и тихо сказанное ей заклинание. А также очень быстро приближающийся край стола и темнота, сопровождаемая глухим ударом.
Тянущуюся лучи поднявшегося солнца не без труда пробивались через окно, будто нарочно падая на Гумберга, мягкой пеленой покрывая всё его тело. Лучи пробивались, как потоки реки сквозь бережно построенную платину, сквозь непреодолимую каменную преграду, или случайно упавший после грозы ствол могучего дерева, и всё это специально, чтобы заставить его долго морщиться, прежде чем окончательно проснуться.
«Сколько я проспал? — то была первая мысль, что пришла бледному наёмнику в голову, когда тот открыл глаза. Впрочем, он тут же ответил на свой же вопрос. — Не важно… Уже утро, вот что действительно имеет значение.»
Гумберг аккуратно поднялся, нечаянно скинув одеяло с кровати. Хмыкнул, заметив перевязанную ногу. И тут же напрягся, поняв, что на нём совсем не было одежды. Не от смущения, а от того, что не помнил, как он раздевался. Вместо этого в самом углу до боли знакомой комнаты лежала белая рубаха и ненавистные ему шаровары. Ни плаща, ни привычного жилета с кофтой. И только меч стоял у тумбочки, упираясь в стену и играясь бликами света на антрацитовом клинке, чем сильно радовало наёмника.
Пепельноволосый наёмник опустил босые ноги на ледяной пол даже не поморщившись, и, встав, прошёлся до накинутой в кучу одежды. Когда он закончил одеваться, до этого запертая дверь отворилась. Гумберг мельком глянул в образовавшуюся щель, но за ней, ожидаемо, никого не было. Он вновь оглядел комнату.
Две небольшие тисовые тумбочки, лак и краска на которых в некоторых местах стёрлась, шкаф на трёх целых ножках, (четвёртая была обломлена, а потому он упирался на стопку книг по астрономии), такие же мрачные, тёмно–синие обои, украшенные вертикальными полосами с ромбовидными узорами. Ещё был закрытый стеллаж, внутри которого были десятки книг, но наёмник его давно не трогал — он перечитал абсолютно все книги в квартире. «Если, конечно, Мирана не притащила новых» — подумал он. Как раз книгами из этого самого стеллажа он и подпёр шкаф. Была, разумеется, аккуратная кровать, с которой Гумберг только что слез и ещё вещи по мелочи — непонятно для чего нужный кофейный столик, два стула и письменный стол, на котором уже собралось приличное количество пыли. «Странно, сколько я здесь не был, книги до этого постоянно менялись, но только не под шкафом. Неужели за эти полгода она так и не использовала заклинание «Починка»? Ей, наверное, лень даже уборщицу нанять, не то, чтобы с помощью магии от пыли избавиться, — охотник ухмыльнулся, — хотя я уверен, она до сих пор воду в ванне греет с помощью «Создания воды»».
— Гм, спасибо. Возможно, мне и вправду стоило выспаться. Стало намного лучше.
Верхняя винтовая лестница, ведущая вниз, делилась на несколько «пролётов», если это можно было так назвать. Дело в том, что, как и объяснял Гумберг, до этого эта часть дома делилась на несколько квартир, а именно — на две, одна из которых была двухэтажной с этой самой лестницей, ведущей вверх. И, чтобы постоянно не вилять туда–сюда, чтобы подняться с первого этажа на третий, было решено демонтировать её основание, продлив саму лестницу до первого этажа. Так и получилось, что теперь в квартире у Мираны было две лестницы — одна большая, ведущая с первого на второй этаж, которую назвали «нижней», и вторая, поменьше, но проходящая через все три этажа квартиры — «верхняя», хотя было непонятно почему так, ведь по сути, после этого все две лестницы находятся на одном уровне.