Она решила не заговаривать с этим человеком, похожим на глубокий и необъятный океан, полный тайн и чудес; с человеком – так ей показалось тогда – слишком живым для нее, слишком тонким и уязвимым. «В нем легко дышать, – сказала она себе, – даже очень. Но мои легкие привыкли к воздуху, загрязненному фабричными токсинами и запахами грязных тел и дешевых духов в метро. Я не дам ему той же возможности: он задохнется во мне. Я поступаю правильно, отказываясь с ним говорить…» Не было в ее словах уверенности, но было столько горечи, что она, разочарованная собственной и чужой пустотой, пресытившись общением с поэтами города Х, запретила себе писать стихи и читать чужие. Несколько дней ей удавалось не нарушать запрет.
Спустя два месяца она стала вспоминать о нем. Она задыхалась в чужом для нее большом городе. Она мечтала встретить его на улице, мечтала, чтобы он заговорил с ней первый – уж тогда-то она искренне ответит на все вопросы и задаст свои. Он был в три раза старшее ее, и это не выходило из головы.
Однажды она проснулась с мыслью: как он там? А что, если тема смерти в его стихах – не случайна, а вдруг… вдруг… И тогда ей придется себя винить, не успев заговорить с ним, не узнав, кто на самом деле был ее собеседник. Нет: придется себя винить, так и не найдя удобного объяснения своему молчанию!..
Стоял апрель, и она была одета в короткий жакет поверх черного шерстяного платья, когда зашла в кофейню и увидела человека, похожего на него. Напротив него было единственное свободное место. Мужчина сидел перед раскрытой книгой, и ни разу не поднял глаз, не ответил, когда она спросила:
– Здесь свободно?
Но вот она видит, как он достает блокнот, карандаш – и блокнот ложится белым покрывалом поверх печатных страниц.
Приглядывается – не он…
Но видит: выглядывает сквозь очки в черной оправе из голубой проруби хваткий зрачок; выводит рука по белой бумаге – слово за слово – что-то там, выстраивая без единой правки ровные ряды четверостиший.
Вот видит она: лицо, незнакомое, не его, преображается истиной; полнится через край беспримесным солнцем щедрая чаша, живая вода переливается и невесомо сверкает в воздухе.
Но – видит перед собою он: сверкают черным по белому строчки, впервые прочтенные. Не созданные – отысканные, живые; возложенные на бумагу, точно венец; и не воспламеняются, но вдыхают, наслаждаясь, дышат весенним воздухом.
Напротив, за столиком – видит он – нет никого, пустует красивый стул. Порог, и – новые дали бытия – двойного мира, о двух светилах, с раздвоенными тенями – предстоит наверстать ему. И дали манят поэта, шепотом, голосом, криком; он юркнет в метро, – и нет рядом с ним места третьему.
Но сможет ли мир – наверстать, успеет ли – мир?
Автор приостановил выкладку новых эпизодов