Не долго рассматривал мужчина свой трофей. В следующий миг, удерживая крысенка другой рукой за мягкое шерстяное брюшко, он без труда оторвал голову и замер, уставившись на подрагивающее в конвульсиях тельце. Дядя Кока никак не мог решиться начать трапезу. Где-то среди потаенных извилин его мертвого мозга голод и отвращение, два старых врага, вели между собой смертельную битву. Голод победил, и мужчина, закрыв глаза, начал рвать зубами серую шерстку. Рвал и сплевывал, рвал и сплевывал, до тех пор, пока не почувствовал языком теплое мясо. Первый крысенок дался ему тяжело, это потом он научится ловить их и мастерски освежевывать, утоляя голод. А в первый раз, справившись с тушкой, дядя Кока, помимо сытости, вдруг остро ощутил странную смесь отвращения и жалости к самому себе. Он ненавидел себя за то, что сделал, и еще больше ненавидел необходимость испытывать муки голода.
Размазывая по лицу крысиную кровь он опять заплакал, рыдая в голос, и вдруг впервые обратился к Господу: «Ну прости ты меня! Неужели тебе недостаточно моих мук?! Я давно во всем раскаялся, я все понял! Я все осознал! Дай ты мне покоя уже...» - кричал он сквозь слезы, глядя в черное беззвездное небо, видневшееся среди, грозно нависающих над ним, мусорных вершин.
Глава 7
Прошло еще несколько недель. Дядя Кока приноровился, приспособился. Такова человеческая натура, постепенно привыкнуть можно даже к аду. Свалка исправно поставляла свежую крысятину, пищевые отходы, одежду. Даже постоянная вонь больше не казалась такой уж нестерпимой, и скорее присутствовала фоном где-то на периферии сознания. Но одна мысль не давала покоя ни днем ни ночью, вводя в иступление, заставляя выть по ночам подобно зверю: «Я тут застрял навечно, я буду бесконечно ходить, подобно крысам, этими лабиринтами, копошась в том, что людям больше не понадобится. Людям, которые имеют возможность жить, любить, ошибаться и исправлять свои ошибки, и наконец умереть и упокоиться. У меня такой возможносности больше нет, я проклят! Я проклят и остануть тут навсегда. Я проклят!».
Текли однообразные, как две капли воды похожие друг на друга дни. Мало-помалу сформировался некий ежедневный ритуал, которому дядя Кока строго следовал, чтобы окончательно не сойти с ума. Он просыпался с первыми лучами солнца, как только кусочек неба, видимый среди высоких мусорных насыпей, начинал розоветь. С помошью большой, гладкой палки, найденной тут же, он начинал свой неспешный обход. Далеко от своей лежки не отходил, потеряться было очень легко, потому, что кругом громоздились совершенно одинаковые кучи мусора. А к своему месту он уже привык, натаскал туда кучу всякого хлама, создавая некое подобие домашнего уюта. Уж очень не хотелось начинать все заново. Чтобы не заблудиться, ставил себе ориентиры, метки, что-то яркое, за что можно было зацепиться взглядом. Через несколько метров от лежки – облупленный, красно-белый треугольник дорожного знака «Осторожно обвал». Еще через десяток метров - черное, изъеденное молью драповое пальто, еще дальше – ржавый, детский велосипед «Орленок». Так по - тихоньку он выставил метки на все свои маршруты, и следовал им, стараясь не уходить в сторону.
Однажды дяде Коке все же пришлось уйти с маршрута. Он возвращался с разгрузочного терминала с солидным куском чуть подгнившей дыни в рюкзаке. Вдруг у основания одной из куч, он заметил торчащий среди отходов черный гитарный гриф. Потоптавшись в нерешительности, он оглянулся в поисках подходящего предмета и, выставив ориентир – серую пластмассовую коробку, некогда бывшую принтером – двинулся в направлении находки. Гриф, словно чья-то иссохшая черная рука, взывающая о помощи, выделялся среди разноцветного хлама. Дядя Кока подошел поближе и с радостью обнаружил на нем струны. Тогда осторожно, стараясь не повредить инструмент, он извлек гитару из мусорного плена, да так и встал, как вкопанный, отказываясь верить глазам.